– Не думаю. Мы тут же исчезнем, – возразил Корсон. – Искажение будет слишком сильным. Вся история этого отрезка континуума окажется стертой.

– Быстро вы учитесь, однако, – с усмешкой проговорил Веран. Он явно был в хорошем настроении. – Но главная трудность в том, чтобы вернуться в момент точно после нашего отбытия. Мне как‑то не хочется встретить себя самого. А тем более нарушать закон неубывающей информации.

Корсон отмолчался.

– Кстати, – продолжил Веран, – гиппрону этого тоже не захочется. Труднее всего будет заставить его приблизиться во времени к самому себе. Вот чего он терпеть не может...

И все же я это сделал, подумал Корсон. Вернее, сделаю. Закон неубывающей информации, как любой физический закон, относителен. Тот, кто сможет его хорошенько понять, сумеет его и преступить. А значит, я когда‑нибудь пойму всю механику времени. И выберусь отсюда. Вернется мир, и я снова отыщу Антонеллу...

Все произошло так быстро, что у Корсона сохранились лишь смутные воспоминания, какие иногда оставляет ночной кошмар. Тень Верана металась словно в калейдоскопе, так быстро, что, казалось, заполняла собой весь зал. Голубой отсвет скорлупы, писк урианских младенцев в ячейках инкубатора; вот дверь начала приоткрываться и вроде бы заскрипела, и он ощутил запах хлора, хотя знал – никакие запахи не могут проникнуть в его убежище. Потом снова бегство сквозь время, пронзительный голос Верана, который говорил так быстро, что слов Корсон почти не разобрал, крутой вираж в пространстве, приступ тошноты и падение во все сразу бездны Вселенной.

– Конец второй фазы, – провозгласил Веран.

Итак, ловушка была поставлена. Пройдут два века, а может быть, и два с половиной, прежде чем Нгал Р’Нда, последний князь Урии, повелитель войны, вышедший из голубого яйца, устремится навстречу своей судьбе.

Время, подумал Корсон, когда грубые руки вытаскивали его из седла, время терпеливее богов.

29

Бестия спала, как ребенок. Зарывшись на полмили в глубь планеты, насытившись энергией – ее хватило бы, чтоб своротить гору, – она хотела теперь одного – отдохнуть. Ей предстояло произвести более восемнадцати тысяч спор, из которых появятся на свет ее детеныши, и сейчас Бестия была уязвима. Вот почему она пробралась сквозь толщу осадочных слоев до базальтового пласта и только тут устроила себе гнездо. Слабая радиоактивность породы питала ее дополнительной энергией.

Бестия видела сны. Ей снилась планета, которую она никогда не знала, – родина ее предков. Жизнь там была простой и легкой. Хотя планета перестала существовать уже более пятисот миллионов лет назад (земных лет, что, впрочем, ничего не говорило Бестии) – эти картины, виденные ее далекими предками, передались ей с генами. Сейчас, когда она готовилась произвести потомство, активность хромосомных цепочек росла – видения становились все красочнее и живее. Бестии снились те, кто в незапамятные времена вывел ее породу по образу и подобию своему, те, при ком они были просто домашними животными, бесполезными, но преданными. Если бы во время первой жизни Корсона люди на Земле за тот недолгий срок, что продержали Бестию в клетке, смогли проникнуть в ее сны, они нашли бы в них ключ ко многим загадкам. На Земле так и не поняли, как Бестия, почти не общавшаяся с себе подобными, развила нечто, похожее на культуру, и даже зачатки языка. Людям были известны асоциальные или досоциальные существа, почти столь же разумные, как человек, хотя бы те же дельфины, но ни одно из них так и не смогло подняться до настоящей членораздельной речи. По теориям, принятым тогда и до сих пор не взятым под сомнение, цивилизация и язык могли зародиться лишь при определенных условиях: они требовали стадности, перерастающей в иерархическое общество, уязвимости (ибо ни одно практически неуязвимое существо не станет заботиться о том, чтобы приспособить себя к окружающему миру или приспособить мир к своим потребностям), изобретения орудий труда (поскольку всякое существо, конечности которого от природы представляют собой орудия, необходимые в его естественной среде обитания, обречено на вырождение и упадок).