И не спрашивайте, как он очутился у меня в сумке, наверно, от Витьки спрятала, ведь в прихожей оставить ничего нельзя.

Так вот, вместо батончика я вытащила баллончик.

Всего две буквы другие, а какая большая разница!

Феденька сунул нос прямо в сумку.

Я брызнула ему в лицо.

Он охнул, закашлялся, попятился, выпучил глаза, но тут же пришел в себя и заревел, как разбуженный медведь:

– Ах ты, зараза! Опять меня обмануть пытаешься? Да я же тебе голову оторву!

Лицо у него покраснело от ядовитого спрея, глаза слезились, но ярость его переполняла, и он бросился на меня, схватил за горло и начал его сжимать…

Я почувствовала, что сейчас задохнусь. В моих глазах потемнело, я начала уже терять сознание…

Но тут железные руки Феденьки разжались, он охнул и грохнулся на пол, как мешок картошки.

Я кое-как отдышалась и попыталась понять, что произошло, что спасло меня от неминуемой смерти.

Моим глазам предстала следующая картина.

Феденька без чувств лежал на полу, а над ним стоял Горыныч, держа в руках ту самую табуретку, на которой недавно восседал неподражаемый Феденька.

Я легко восстановила события, для этого мне даже не понадобился красный бокал.

Когда Феденька начал душить меня, Горыныч схватил первое, что попалось ему под руку – эту самую табуретку, – и с размаху опустил ее на Феденькину голову…

– Крепкие, однако, вещи делали раньше! – проговорил Горыныч, разглядывая табуретку.

– Вы его не того? – спросила я боязливо. – Не убили?

– Это вместо благодарности? – обиженно проговорил ювелир. – Вот так и спасай после этого людей…

– Нет, конечно, большое спасибо… – спохватилась я. – Вы меня, конечно, спасли, но все же хотелось бы знать, жив ли он. Вы можете думать, что я капризничаю, но я никогда раньше не имела дело со свежими покойниками…

Уже произнеся эту фразу, я сообразила, что это неправда.

Буквально накануне я видела мертвого риелтора Сыроедова.

Но его все же убили не на моих глазах…

– Да не переживай! – усмехнулся Горыныч. – Жив этот гигант мысли. Ничего ему не сделалось. У него голова – самое крепкое место организма, там ведь сплошная кость. Монолит!

С этими словами он наклонился над Феденькой и прикоснулся к его шее.

– Пульс есть, можешь успокоиться!

Тут Феденька застонал – так что я убедилась, что он жив, зато у меня появилась новая причина для беспокойства: он может прийти в себя, и наше положение станет еще хуже, чем прежде.

Кроме того, вполне могут вернуться его более смышленые сообщники…

– Нужно скорее отсюда удирать! – проговорила я взволнованно. – Пока те двое не вернулись…

– А вот это точно! – согласился Горыныч, и шагнул к двери.

– Здесь не выйти, – сообщила я, – эта дверь открывается только снаружи.

– А тогда что делать?

– Есть второй выход, тот, через который ушли его дружки.

– А мы там с ними не столкнемся?

– Риск, конечно, есть, но ничего другого предложить не могу. В любом случае это лучше, чем остаться здесь.

Мы подошли к рекламному плакату с Аладдином, я осторожно подняла его край.

Под плакатом было, как я уже говорила, небольшое табло с цифрами, как у домофона.

– Ну и что теперь? – нахмурился Горыныч. – Я кода не знаю, ты тоже не знаешь. Если перебирать все возможные комбинации, на это уйдет не один день…

– А может, и нет, – ответила я.