— Спокойной ночи, Уайкем.

Вешая трубку, я подумал, что он снова правильно назвал мое имя. Быть может, в Пламптон привезут тех лошадей, каких нужно.

На следующее утро я отправятся в Пламптон поездом. По мере того как увеличивалось расстояние, отделявшее меня от дома на Итон-сквер, я испытывал все большее облегчение. Несмотря на присутствие принцессы, Литси и Даниэль, вечер, проведенный в обществе Беатрис де Бреску, оказался сущей пыткой. Я очень рано извинился и отправился спать, сопровождаемый укоризненными взглядами остальных, но и во сне мне продолжал мерещиться настойчивый плаксивый голос тети Беатрис.

Утром, когда я уходил, Литси сказал, что после того, как Джон Гренди уйдет, он сам будет сидеть с Роланом. А принцесса и Даниэль должны были занимать Беатрис. Даниэль вечером работала у себя на телевидении, поэтому после половины шестого этот тяжкий труд целиком ложился на плечи принцессы.

Я пообещал вернуться из Пламптона как можно раньше, но обнаружил в раздевалке записку, которая давала мне повод не возвращаться. Честно говоря, я был этому очень рад. Записка была от директора ипподрома в Ньюбери, который просил меня убрать свою машину, потому что это место срочно нужно им для других целей.

Я позвонят на Итон-сквер. К телефону подошла Даниэль. Я объяснил насчет машины.

— Попрошу кого-нибудь подбросить меня из Пламптона в Ньюбери. А ночевать, пожалуй, поеду домой, в Ламборн. У меня завтра скачки в Девоне. Ты уж извинись за меня перед принцессой. Скажи, что я приеду завтра после скачек, если надо.

— Дезертир! — сказала Даниэль. — Голос у тебя подозрительно радостный.

— Но так же действительно ближе!

— Расскажи это своей бабушке!

— Ладно, ты там осторожнее, — сказал я.

Она немного помолчала, потом со вздохом ответила: «Ладно» и повесила трубку. Временами казалось, что между нами все идет по-прежнему, а потом раз! — и опять все не так. Я без особого энтузиазма отправился разыскивать Дасти. Дасти привез тех лошадей, каких надо, привез мне куртку нужного цвета и резко отрицательное мнение о детективе, который сдуру попытался допрашивать конюхов за работой. Дасти сказал, что все равно никто ничего не знает, а парни были готовы линчевать любого чужака, шатающегося возле конюшен.

Главный конюх (не Дасти, а другой; Дасти был главным конюхом, который ездит с лошадьми) в субботу вечером, как всегда, обошел конюшни часов в одиннадцать, и все было тихо. Конечно, во все восемьдесят денников он не заглядывают — проверил только пару лошадей, которые приболели. Ни к Каскаду, ни к Котопакси он не заходил. Заглянул к Кинли и Хиллсборо, чтобы убедиться, что они нормально поели после скачки, и пошел домой спать.

— А что еще он мог сделать? — воинственно поинтересовался Дасти.

— Так ведь никто его и не обвиняет, — сказал я.

— Пока нет, — мрачно ответил Дасти и взял мое седло, чтобы седлать лошадь, которой предстояло участвовать в первом заезде.

Дальше все шло как обычно: Дасти выводил и седлал лошадей, я на них ездил, оба мы разговаривали с владельцами — поздравляли, сочувствовали, объяснялись и извинялись. День был обычный: две победы, одно второе место, два непризовых и одно падение. Падение было мягким и не доставило мне особых проблем.

— Спасибо, Дасти, — сказал я после последнего забега. — За все спасибо.

— Ты о чем? — недоверчиво спросил он.

— Ну, просто так. Сегодня у тебя был тяжелый день — шесть скачек как-никак. И все было хорошо.

— Все было бы еще лучше, если бы ты не свалился в пятом забеге, кисло ответил Дасти.

Я вовсе не свалился. Это лошадь упала подо мной. На попоне с номером остались пятна зелени.