– Господи… – произнес Ольсен дрожащим голосом, – Господи… Прости… Прости меня! – В его глазах появились слезы.

– Ты ничего не хочешь нам сказать, Питер? – спросил Фабель ласковым, чуть ли не участливым голосом. – Зачем ты это сделал?

Ольсен в ответ затряс головой. Из уголка его глаза выкатилась слезинка и скрылась под марлевой наклейкой на щеке. Вид рыдающего Ольсена мог вывести из себя кого угодно, настолько это не соответствовало его могучему телосложению и грубым чертам лица.

– Я не делал этого! Я не делал этого…

Анна выложила перед ним еще две фотографии. На них были следы ботинок и рисунок протектора шин.

– Твои ботинки. Твой байк. Ты там был, и ты их убил. Ведь ты не мог простить Ханну, не так ли? За то, что она решила поменять большую обезьяну на большой бумажник. Ведь ты не мог этого вынести, признайся?

– Я ее так сильно ревновал. Я ее любил, а она меня просто использовала.

Анна наклонилась вперед и энергично, в своем стиле продолжила:

– Ты следил за ними не одну неделю. Наблюдал за тем, как они трахаются в его стильной машине. Ты прятался в тени деревьев. Ты следил, строил планы и рисовал себе картину, как они получат то, чего заслуживают. Я права?

Плечи Ольсена бессильно повисли, и он молча кивнул. Анна, не давая ему перевести дыхание, продолжила:

– И затем ты это сделал. Ты выдал им по полной программе. Они получили то, что заслужили. В этом случае я тебя понимаю, Питер. Правда понимаю. Но почему эта девочка на пляже? Почему модель? Почему какой то торговец?

Ольсен вытер глаза запястьями, и на его лице вдруг появилась какая то решительность или даже жесткость.

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Я никого не убивал. Все, что вы сказали о Ханне и об этом мудиле Шиллере, – сущая правда. Я хотел их напугать. Измолотить по полной программе. И все.

– Но тебя понесло, не так ли? – сказала Анна. – Ты не смог укротить свой нрав. Это не твоя вина. Ты хотел их всего лишь напугать, но все кончилось тем, что ты их убил. Ведь твоя ярость неукротима.

Нет, здесь что то не так, подумал Фабель. Убийства ничуть не похожи на спонтанное проявление ярости или потерю контроля… Совсем напротив, все указывает на их предумышленный характер. Он посмотрел на Анну, и та, поняв сигнал, неохотно опустилась на стул.

– Если вы их не убивали, – сказал Фабель, – и даже не могли как следует их побить, так за что же вы просите у Бога прощения?

Ольсен не мог оторвать глаз от фото Ханны Грюнн с располосованным горлом. Затем он с видимым усилием поднял умоляющий, полный боли взгляд на Фабеля и сказал:

– Я все это видел. Я видел его и не остановил.

Фабель вдруг ощутил, как по его спине пробежал холодок.

– Что вы видели, Питер? О ком вы говорите?

– Я их не убивал. Клянусь, не убивал. Я знал, что вы мне не поверите. Поэтому и убегал. Я вовсе не понимаю, что вы говорите о других убийствах. Но я был там, когда убивали Ханну и Шиллера. Я все видел. Видел и ничего не предпринял.

– Но почему, Питер? Вы желали им смерти?

– Нет. Боже мой, конечно, нет! – Он посмотрел прямо в глаза Фабеля и добавил: – Я испугался. Был в таком ужасе, что не мог двигаться. Я знал, что если он узнает, что я там, меня ждет такой же конец.

Фабель посмотрел на Ольсена, на его громадные ручищи, на мощные плечи… Было невозможно представить, что кто то вообще может его напугать. Но Фабель знал, что Ольсен говорит правду. Он был напуган. Напуган до смерти.