Люди Микелетто выстроились в линию и по одному стали подходить к командиру, который вручал им костюмы – одежду римских легионеров, живших во времена Христа. Эцио заметил, что сам Микелетто надел костюм центуриона.

Когда все разошлись надевать костюмы, Эцио бесшумно привел в действие отравленный клинок, что сделал для него Леонардо. Ничего не подозревающие бандиты без единого звука валились на землю. Потом один из рекрутов Эцио забрал одежду, и они оттащили тела приспешников Микелетто туда, где их бы не заметили.

Погруженный в работу, Микелетто не подозревал, что теперь он командует совсем не своими людьми. Он спокойно повел их в направлении Колизея, Эцио неотрывно следовал по пятам.

Театральная сцена была возведена на развалинах старого римского амфитеатра, где некогда, еще во времена императора Тита, дрались друг с другом до смерти гладиаторы, а позже десятками сотен содержались дикие животные, и львам бросали на съедение первых христиан. Это было сумрачное место, но мрак разгоняли сотни мерцающих факелов, освещавших сцену. На деревянных трибунах вокруг стояли скамьи, на которых сидели зрители, поглощенные мистерией о муках Христа.

– Я ищу Пьетро Бенинтенди, – сказал привратнику Микелетто, показав ему пропуск.

– Он уже на сцене, синьор, – ответил тот. – Но один из моих людей отведет вас туда, где вы сможете его подождать.

Микелетто повернулся к спутникам.

– Не забудьте, – произнес он. – Я надену этот черный плащ с белой звездой на плече. Прикрывайте мою спину и ждите сигнала – приказа Понтия Пилата – нанести удар.

Я должен добраться до Пьетро раньше, чем он сделает это, подумал Эцио, который шел в самом хвосте отряда. Вслед за Микелетто они вошли в Колизей.

На сцене были установлены три креста. Эцио увидел, что его рекруты встали так, как им велел Микелетто, который сам занял позицию сбоку.

Представление уже достигло своего апогея:

– Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил? – Кричал с креста Пьетро.

– Слушай, – сказал один из актеров, играющих фарисеев, – Илию зовет Он!

Один из одетых как римский легионер, смочил в уксусе губку и наколол её на кончик копья.

– Постой. Посмотрим, придет ли Илия спасти Его?

– Я хочу пить, о, как я хочу пить, – воскликнул Пьетро.

Солдат поднял губку к губам Пьетро.

– Да, больше ты попить не сможешь, – заметил второй фарисей.

Пьетро вскинул голову.

– Господь Всемогущий! – Продекламировал он. – Неисповедимы дела твои. Дух мой идет к тебе, прими его в руки свои, – Пьетро глубоко вздохнул. – Свершилось!

Его голова упала на грудь. Христос «умер».

Микелетто поднялся на сцену. Костюм сотника блестел из-под черного плаща. Эцио следил за ним, думая, что же случилось с тем актёром, который должен был изначально играть роль центуриона, и пришел к выводу, что он встретил ту же судьбу, что и большинство жертв Микелетто.

– Лорды, истинно говорю вам, – громко произнес Микелетто, – се есть Сын Господа Вседержителя. Я знаю, что говорю истину, дабы вы поверили. Ибо сие произошло, да сбудется Писание!

– Центурион! – Перебил актер, играющий Каифу. – Видит Бог, как велика твоя глупость. Ты не понимаешь! Когда ты увидишь, как кровь потечет из его сердца, ты поймешь, что ошибался. Лонгин! Возьми копье из моих рук.

Каифа передал деревянное копье актеру, играющему римского легионера Лонгина, крупному мужчине с длинными мягкими волосами, который почти наверняка был любимцем публики и, без сомнения, подумал Эцио, злейшим соперником Пьетро.

– Прими сие копье и внимательно послушай, – добавил один из фарисеев.