После ужина Финн поднялся в свою комнату. Раздевшись и тщательно развесив одежду на медных крючках, он потушил газовую лампу. Чувствуя под головой мягкую подушку, набитую утиным пером, и всей кожей воспринимая свежесть чистых полотняных простыней, он погрузился в сон с такой легкостью, будто вознесся на небеса. Он не видел во сне ни Нью-Йорка, ни Эйлин Мэлони, ни Коринны Марканд, ни даже господина Джеймса и брокерской конторы, где завтра должна была начаться его новая жизнь. Он видел во сне Лилли – как всегда, как почти каждую ночь.

Финн поднялся с рассветом и съел завтрак, приготовленный маленькой служанкой Пегги ровно к шести тридцати. За столом больше не было никого, даже миссис Мэлони, и когда Пегги поставила перед ним огромное блюдо с рубленой солониной, он энергично принялся за еду, спрашивая у нее, где все остальные.

– Актеры встают позже нас, – объяснила она Финну. – Они работают до позднего вечера, если у них есть работа.

Она добавила ему кофе и, облокотившись на сервант, смотрела, как он ел. Пегги была рыжеволосой, веснушчатой девушкой-ирландкой, дочерью иммигрантов. Она была невероятно худа, с запавшими от недоедания глазами, прозрачная, как снятое молоко. Эйлин Мэлони обещала ее семье откормить девушку, а также платить ей по пять долларов в месяц, и предоставить комнату, которая, собственно, не была комнатой в полном смысле слова, а скорее клиновидным уголком, отгороженным от самой дешевой в доме чердачной комнаты, которую занимала мисс Вентури.

Но какой бы она ни была неприкаянной, ее опыт городской жизни был куда больше его собственного: она знала привычки актеров и актрис, могла назвать все наперечет названия последних пьес и музыкальных шоу, а заодно и имена исполнителей и адрес каждого из них.

– Я хотела бы когда-нибудь стать актрисой, – мечтательно говорила она, снова наполняя его чашку.

– Что ж, желаю тебе удачи, Пегги, – сказал довольный завтраком Финни, поднимаясь из-за стола. Живот у него был полон, и впереди был великий для него день. – Ты можешь рассказать мне, как пройти на Уоллстрит? – спросил он девушку.

Она с сомнением взглянула на Финна.

– Не думаете ли вы отправиться туда пешком? Это же; ужасно далеко.

– Пустяки, – пожал плечами Финн. Для чего же он купил свои отличные новые ботинки, как не для того, что бы в них ходить?

Сильно пекло солнце, туманная дымка поднималась все выше, а Уолл-стрит оказалась намного дальше, чем он рассчитывал. К тому моменту, когда он добрался, наконец, до добротно сработанных из красного дерева и стекла роскошных парадных дверей фирмы «Джеймс энд компании», лицо его было пунцово-красным, по нему струился пот, новые ботинки натерли ноги, и он сильно нервничал, так как заблудился и в результате опоздал на десять минут.

Швейцар в цилиндре подозрительно посмотрел на Финна, но он тоже был ирландцем, и когда Финн объяснил ему, кто он такой, тот пожелал ему удачи и открыл перед ним двери. В помещении, куда вошел Финн, был мраморный пол и очень высокий потолок.

У старшего клерка, сидевшего за большим первым столом, были смазанные бриллиантином волосы, на его носу сверкали очки, и одет он был в безукоризненный черный костюм, из рукавов которого выглядывали белые, как бумага, руки. Он выглядел как человек, никогда не видевший дневного света, словно всю жизнь провел погребенным в этом офисе.

Он окинул Финна взглядом с головы до ног, и лицо его исказила гримаса отвращения. Щеки Финна покраснели еще больше, когда он объяснил, кто он такой.

– Неважное начало, – проговорил старший клерк, глядя на висевшие на стене большие круглые часы, показывавшие без четверти восемь.