– Вот газовая лампа, – продолжала Эйлин. – А здесь ватерклозет. Ванная внизу, одна на всех семерых съемщиков.

Она задумчиво разглядывала Финна, который не проронил ни единого слова с того момента, как вошел в комнату, но по его лицу было видно, что она показалась ему раем.

– Я снимаю ее, – пылко проговорил Финн, и Эйлин вздохнула. Она поняла, что он был неопытным новичком.

Жалея его, она саркастически заметила:

– Вы торопитесь, как настоящий ирландец. Хоть бы спросили сначала, сколько это стоит.

Финн вытащил из кармана двадцать долларов.

– Сколько же? – спросил он, пересчитывая деньги напряженными пальцами.

– Вам повезло, что я честная женщина, – строго проговорила она. – Любая другая на моем месте запросила бы двойную цену, Я возьму с вас пять долларов в неделю – деньги вперед, каждую пятницу, без задержки.

Финн отсчитал деньги в ее протянутую к нему руку, и она добавила:

– Еще за два доллара в неделю предоставляю ужин. Я хорошая кухарка, – потирая в подтверждение этих слов свои бедра, заметила она. Он быстро выложил ей еще два доллара. Эйлин засунула их в карман и направилась к двери.

– Ужин ровно в шесть тридцать, – сказала она уже от двери. – Большинство моих квартирантов актеры, и они должны быть в театре не позже семи тридцати, Такая у них работа.

Она закрыла за собой дверь, и Финн с гордостью огляделся в своей комнате. Он снял пиджак, повесил его на спинку кресла и по-хозяйски задержал на нем восхищенный взгляд. Он отодвинул тюлевую занавеску и посмотрел на видневшийся из окна парк. Потом снял ботинки, поставил их около кровати и повесил на медный крючок шляпу. Затем распаковал сверток в коричневой бумаге и уложил свои новые вещи в ящик комода. Спустившись в общий коридор и умыв руки и лицо под водопроводным краном, вытерся льняным полотенцем. Заодно взглянул на душ, на большую белую ванну, заглянул и в ватерклозет. Потом вернулся в свою комнату, разделся, прибавил газу в своей волшебной газовой лампе и, наконец, осторожно улегся на кровать. Подушка мягко подалась под его головой, и чистые, белые полотняные простыни окутали прохладой его тело. Какое-то время Финн пролежал совершенно неподвижно, наслаждаясь окружающим его миром, а потом рассмеялся.

– Дэн, старина, – громко проговорил он, не переставая смеяться, – если бы ты только мог сейчас видеть своего брата, то не поверил бы своим глазам. И для меня ровно в шесть тридцать приготовят ужин.

Засыпая, Финн все еще продолжал улыбаться.

Эйлин Мэлони была знаменитостью среди отчаянно конкурировавших между собой членов сообщества домовладельцев. Они знали, что дом ее был чистым, пища простой, но хорошей и что она не ограничивала в еде своих квартирантов.

– Я никого не заморю голодом, – часто говорила она, щедро накладывая порции картофельного пюре, капусты и котлет, а по воскресеньям и своего коронного блюда – ростбифа.

– Так было и тогда, когда моя собственная семья и мои земляки умирали от голода, – расчувствовавшись, любила она добавлять, пока ее довольные постояльцы очищали свои тарелки.

Когда, через семь лет после их женитьбы, умер ее муж, Эйлин оказалась в незавидной роли бездетной ирландской вдовы, без сыновей, которые могли бы позаботиться о ней на склоне лет. Она понимала, что должна была сама обеспечить свою жизнь. Собравшись с духом, она продала свой домишко и на вырученные деньги, к которым добавила ссуду, полученную в банке, купила более крупный дом, ближе к Бродвею, где, как она понимала, все ее двенадцать комнат будут всегда заняты квартирантами.