— Вовсе не так красиво. А ты не знаешь, что «Малинверно» по-итальянски — это «дурная зима» — mal'inverno? И по этому поводу, — добавила она, взглянув на снег за окном, а потом дотянувшись до него и сжав его руку, — давай выпьем граппы.

Они выпили граппы, после чего наблюдали, как на улице дневной свет сгущается в синеватые сумерки. Снег постепенно унимался: в воздухе порхали одинокие шальные снежинки, слетавшие вниз по спирали. На тротуаре остался лежать двухдюймовый слой, а проезжая часть, изборожденная колесами, окрасилась в шоколадный цвет.

Попросив счет, они затеяли дружескую перепалку, а затем договорились, что Флавия заплатит за шампанское, а Лоример — за еду и вино. На улице Флавия по-новому замотала шарф на шее и поплотнее запахнула замшевую куртку.

— Холодно, — пожаловалась она. — Какой же холодный этот снег из Пимлико. Господи, я, похоже, надралась.

Она сделала полшага и, казалось, собиралась прильнуть к боку Лоримера, будто хотела погреться, и Лоример невзначай — что тут удивительного? — обнял ее, почувствовал, как она дрожит, а потом — опять-таки, что тут удивительного? — они как-то повернулись лицом друг к другу. И вот уже они целовались — хотя и не так, как это было в прозрачном сновидении, зато ее язык глубоко проник в его рот, и Лоример был на грани взрыва.

Оторваться друг от друга их заставила дружная овация персонала «Соле-ди-Наполи»: все, как один, они стояли у окна, одобрительно вопили и хлопали в ладоши.

— Счастливо, Лоример Блэк! — прокричала Флавия. — Я тебе позвоню.

Она скрылась за углом, пропала из виду, прежде чем его губы успели вымолвить ее имя. Он медленно побрел к своей обожженной и изуродованной машине, удивляясь, отчего вдруг вокруг сердца сгустилась какая-то тяжесть.

Глава двенадцатая

— Что-то он раскис немножко, — сказала Моника. — В понедельник совсем из постели не вылезал, даже не шелохнулся. Ну, я и поняла — чувствует себя неважно.

Моника с Лоримером стояли в коридоре, перед дверью в отцовскую комнату, переговариваясь тихими голосами, точно консультанты в больничной палате. Лоример дрожал: квартира совсем вымерзла. На улице стояла промозглая стужа, снег не таял и даже покрылся голубоватой коркой льда.

— Здесь же настоящий морозильник, Моника, — заметил Лоример. — Что-то не так с центральным отоплением?

— Оно включается в шесть часов. Так таймер установлен.

— Измени таймер. Глупо же мерзнуть. Ты хоть об отце подумай.

— Таймер нельзя изменить, Майло. А папуле там в постели тепло и уютно — у него электрическое одеяло.

— Отлично, — сказал Лоример. — Можно с ним повидаться?

Моника распахнула дверь и впустила его в комнату.

— Только недолго, — попросила она. — Мне нужно за покупками сходить.

Лоример тихонько закрыл за собой дверь. Комната была маленькой и узкой — там умещались односпальная кровать, прикроватный столик, телевизор и небольшое кресло. Стена напротив кровати была увешана фотографиями семейства Блок в дешевых рамочках: бабушка, мать, дети в разном возрасте — Слободан, Моника, Комелия, Драва. И малыш Миломре — последыш.

Лоример осторожно подошел к кровати, придвинул поближе кресло. Отец скосил на него свои синие глаза.

— Привет, папочка, это я, — произнес Лоример. — Неважно себя чувствуешь, да? А что у тебя болит? Наверное, вирус какой-нибудь. Погодка — хуже некуда. Правильно, лучше лежать в теплой, уютной постельке.