— Давайте говорить начистоту, — предложил он (и в его гортанном столичном выговоре послышался едва уловимый призвук ближнего Запада — Слоу, Суиндона или Оксфорда). — Мы подписываем контракт с вами, модниками, так? Мы платим о-хре-ни-тельный взнос, а потом, когда я заболеваю и отменяю турне, к нам присылают парней вроде вас и начинают препираться?

— Не всегда.

— Да ладно вам. Они приглашают вас, чтобы вы как профессионал посоветовали им — выплачивать ли ту сумму, которую они уже согласились мне выплатить, если что-то не заладится, — так? Когда мы подписывали полис, там нигде не было написано, что на меня стаей слетятся эти чудилы-оценщики и будут твердить: «Пиши пропало, Хосе».

Лоример пожал плечами. Сейчас было крайне важно оставаться спокойным и равнодушным.

— Там все можно найти мелким шрифтом, — сказал он. — Не я же изобрел все эти методы, — прибавил он. — Я просто там работаю.

— Как сказал охранник в концлагере, пуская газ.

Лоример чихнул, приложил платок к носу.

— Мне это тоже не по душе, — заметил он ровным голосом.

— А мне не по душе вы, модник, — отрезал Уоттс. — Какую музыку вы покупали в последний раз, а? — Он перечислил несколько знаменитых рок-групп с едким, колючим презрением в голосе, словно у него в горле кость застряла. — Нет, — сказал он потом, — могу поспорить, вам нравится «Три Тела Минимум». Просто гляжу на вас — и поспорить могу, что вы — из тех, кто тащится от «Трех Тел Минимум». Ну же?

— В последний раз — если не ошибаюсь, — Лоример выдержал паузу, — это был Кваме Акинлейе и его «Achimota Rhythm Boys». Альбом называется «Сущая Ачимота».

— Сущее что?

— «Сущая Ачимота».

— А что это такое — «Ачимота»?

— Не знаю.

— «Сущая Ачимота»… Значит, любите африканскую музыку?

— Да. Я вообще не слушаю ни европейскую, ни американскую рок-музыку, написанную после шестидесятых.

— Правда? А почему так?

— Она лишена жизненности.

— А как насчет моей? По-моему, уж куда жизненней.

— Боюсь, с вашим творчеством я не знаком.

Лоример заметил, что эти слова по-настоящему озадачили Уоттса, встревожили его по какой-то глубинной, но пока непонятной причине.

— Терри! — прокричал Уоттс в сторону двери. — Где это чертово пиво, наконец? — Потом снова обернулся к Лоримеру, поглаживая волосистый клочок на щеке. — Значит, вы не верите, что я был болен, так?

Лоример вздохнул и достал из чемоданчика блокнот.

— Две недели спустя после отмены «Турне Ангцирти» вы выступали на сцене Альберт-Холла…

— А, да ладно вам. Это же было для гребаной благотворительности — «Больные детишки и музыка», что-то вроде того. Господи Иисусе. Терри, я тут подыхаю от жажды! Где этот жирный ублюдок? Слушайте, я вам целый полк докторов могу привести.

— Это совершенно ничего не меняет.

Уоттс казался изумленным.

— Я буду с вами судиться, — заявил он вялым тоном.

— Вы вольны предпринимать любое законное действие. Честно говоря, мы и сами предпочитаем решать подобные дела через суд.

— Слушайте, да что тут, в самом деле, происходит? — возмутился Уоттс. — Меняете правила, когда уже пол-игры сыграно.