Жанна могла бы найти утешение у Мориса, но тот был довольно черствым. Наутро после погребения он уехал в Эперне на встречу с мексиканским экспортером и для подготовки к сбору винограда, а теперь, когда на два дня в неделю приезжал в Париж, вынужден был заниматься банком – времена нынче неспокойные, он имел полное право отговориться тем, что больше некому позаботиться о ее делах.

Жанна могла бы найти утешение у Мари, но характер у той был тяжелый – дурной нрав, как выражался Морис, – она всегда оборонялась, словно ее обвиняли, раздражалась на пустом месте и копила в себе невысказанные упреки. Какой толк иметь дочь, если та тебе не доверяет и не подпускает? Она словно посторонний человек, с которым нет ничего общего. Мадлен утешала ее, говоря, что у всех так бывает, Жанна качала головой, пожимала плечами, Да, но не до такой степени. Когда Мари снисходила до того, чтобы вылезти из мастерской и приехать в Сен-Мор, она это делала не ради встречи с матерью, а чтобы посидеть у могилы Тома. Однажды она обмолвилась, что, если бы не брат, ноги бы ее больше не было в этом проклятом доме. Жанна сделала вид, будто не услышала, она не хотела возобновления войны, но согласилась, что здесь не место для молодой женщины, Нужно оставить мертвых в покое, дочка, они о тебе не думают.

– Тома нуждается во мне так же, как и я в нем. И не думай, что это блажь, – я иначе не могу, половина меня похоронена вместе с ним.

Жанна была бы потрясена, узнав, что дочь часто бывает в Сен-Море и не дает о себе знать. Этим летом Мари отказалась ехать с ними в Динар, не представляя, как будет жить одна с родителями, встречаться с друзьями, купаться, делать вид, будто жизнь продолжается, несмотря ни на что, Дело не в том, что я в трауре, просто я хочу быть с Тома, а не с вами. Но Даниэль так настаивал – Ну пожалуйста, ради меня, ради нас, – что в конце концов она согласилась. Все две недели она не открывала рта, читала у себя в комнате или рисовала на террасе, а потом уехала, никого не предупредив, и, по общему мнению, это был худший отпуск из всех. Для Мари покинуть Париж означало покинуть брата. Еще раз. Она забрала ключ от семейной усыпальницы, запиралась там и беседовала с Тома – рассказывала о реставрации, о рабочем завале, о том, как трудно восстанавливать некоторые витражи или воссоздавать забытые оттенки, делилась желанием обзавестись собственной мастерской, чтобы заняться чем-то еще, правда она пока не знала чем, говорила и о Даниэле, которого нечасто видела, он всегда такой предупредительный, иногда даже слишком, она со страхом ждала, когда он объявит, что уезжает воевать на край света, чувствовала, как опять подступает паника, и спрашивала себя, сумеет ли это выдержать.

Когда на свой двадцать первый день рождения Мари потребовала собственное жилье, Морис решил, что это никуда не годится, и категорически отказался, Мне плевать, сказала дочь, я твоего мнения не спрашивала. Я все узнала, это мои деньги, полученные от матери, я вольна делать с ними, что хочу, и не собираюсь перед тобой отчитываться. Как ни странно, Морис не рассердился, Да, у нее скверный характер, но, по крайней мере, он есть. Он давно понял, что семья – это нервотрепка, по-настоящему спокойно он себя чувствовал, только когда закрывал дверь своего президентского кабинета в банке, пусть даже сам банк принадлежал жене. Однажды Мари унаследует это золотое дно, и у него не было иллюзий насчет того, как она им распорядится. Поэтому он ушел в сторону, все больше времени проводил в Эперне – там он в своей стихии, среди крестьян, которые, глядя на небо, безошибочно предсказывают завтрашнюю погоду. И, обсуждая с ними купаж, сорта винограда, борьбу с грибками или опасения по поводу задержки роста почек на побегах лозы, Морис чувствовал себя счастливым.

Мари обосновалась в одной из квартир матери на шестом этаже дома на бульваре Бон-Нувель с видом на ворота Сен-Дени; хотя жилье было не первой свежести, она не стала делать ремонт, на старые обои и паркет в пятнах ей было плевать, и она обустроила все по-своему, Окна выходят на север, здесь будет моя мастерская.