Мари обосновалась в одной из квартир матери на шестом этаже дома на бульваре Бон-Нувель с видом на ворота Сен-Дени; хотя жилье было не первой свежести, она не стала делать ремонт, на старые обои и паркет в пятнах ей было плевать, и она обустроила все по-своему, Окна выходят на север, здесь будет моя мастерская. Она не позволила Жанне давать советы по интерьеру, и под угрозой новой ссоры той пришлось молча смириться с очередной блажью дочери. Никто не заметил глубоких перемен, произошедших с Мари, – ни родители, которые редко ее видели, ни Даниэль, пребывавший в Коэткидане, ни коллеги на стройке, с которыми она обсуждала только витражи. Старые друзья из Сен-Мора были позабыты, она больше не навещала их и не принимала приглашений. Но Мари довольно быстро завязала новые знакомства, и люди, с которыми она встречалась, не интересовались, кто она и откуда.

Челка, свитер с вырезом под горло, куртка и черные брюки – она вполне могла сойти за свою в Сен-Жермен-де-Пре. По правде говоря, она плохо знала этот квартал. Через несколько месяцев после похорон Тома она взяла привычку там гулять, искала уголки, о которых он с таким воодушевлением рассказывал, его любимые переполненные кафе, прокуренные ночные клубы, где он слушал джаз. Вначале ее вело желание побыть рядом с братом, пройти по его следам, но она сразу испытала незнакомое ощущение, какое-то непривычное человеческое тепло, она почувствовала себя дома, словно родилась в этом квартале, он стал единственным местом, где она могла без задних мыслей разговаривать с незнакомцами, будто они знают друг друга сто лет. Стоило выйти за пределы этого четырехугольника, как ей казалось, что она попала во враждебный мир, и она понимала, что есть те, кто выбрал жизнь на этом островке, – близкие ей люди, и те, кто живет за его пределами, – чужаки. Мари решила, что наконец-то обрела семью.

* * *

Словно представ перед безжалостным судьей, Пьер Прац выносил себе приговор за приговором, упрекал себя и не находил оправданий – никогда еще совесть не терзала его так сильно, он жалел, что был резок во время последней встречи с Арленой, он должен был сдержаться и обсудить ситуацию, но вместо того, чтобы постараться понять, задать вопросы и во всем разобраться, он повел себя категорично и грубо, не смог сдержать гнев. Словно ее работа может изменить мир. Он вскипел, как напыщенный всезнайка, когда она уточнила, что ее лаборатория занимается теоретическими исследованиями в гражданской сфере с целью производить в будущем электричество, а также может привести к прогрессу в медицине. Когда в редакции он расспросил приятеля-журналиста, тот объяснил, Ты выбрал не того врага, управление ядерной реакцией – это экономическое будущее страны.

Какой же он дурак.

С тех пор как Пьер порвал с Арленой, он не мог заснуть, мучился вопросом, думает ли она о нем так же часто, как он о ней, осознал, что она значит для него гораздо больше, чем казалось, и лучше быть с ней, пусть она отчасти и предает правое дело. Он боялся, что никогда больше не увидит ее и не услышит, что придется жить без нее. Ему говорили, что он стал невыносим, после расставания что-то в нем разладилось, он взрывался на пустом месте, повышал голос, не мог скрыть раздражение, будь то с близкими, с коллегами или с соседями, и вскоре превратился в злопамятного скандалиста. Неужели я стал нетерпимым, как те, с кем боролся раньше? Я не хочу походить на отца, который орал почем зря, испоганил жизнь матери, потому что хотел всегда быть правым, и после смерти его поспешили забыть. Красивые теории – это хорошо, но Арлена… Я должен исправиться, иначе закончу, как он.

Через месяц после той роковой среды Пьер купил букет анемонов и отправился в Университетский городок, чтобы помириться с Арленой, но не нашел ее – соседка по комнате сказала, что она снова по воскресеньям ходит в бассейн «Лютеции».