Пьер встал, бросил банкноту на стол и ушел, оставив ее одну. Арлена долго смотрела на себя в зеркало, потом вздохнула, тоже встала и растворилась в беспокойной толпе квартала.

* * *

Приходит день, когда нужно собраться с духом, заглянуть в будущее и решить, какой станет твоя жизнь, – даже если страшно ошибиться. Новоиспеченные унтер-офицеры задавались одними и теми же вопросами. В каких войсках я буду лучше всего служить своей стране? Где я буду наиболее полезен? Некоторые же думали, Куда устроиться, чтобы сделать успешную карьеру? Стать выпускником Сен-Сира – это еще не все, после школы сухопутных войск следует год специализации, нужно выбрать, где продолжить образование, и этот выбор определит будущее.

На следующий день после торжественного парада младшие лейтенанты собрались в амфитеатре перед зеленым стендом, заменяющим киноэкран, с информацией о количестве мест в каждой из сфер. Даниэль еще не принял решение, он обратился за советом к преподавателям и отцу, который тридцать лет назад выбрал артиллерию и полагал, что за нею будущее, Но бронетанковое и кавалеристское училище в Сомюре тоже неплохо. Янсен не советовал железнодорожные и инженерные войска, а также связистов – никудышные варианты, это для неудачников. После парада Даниэль спросил Мари, каково ее мнение на этот счет, Не знаю, я в этом ничего не понимаю.

– Я бы выбрал артиллерию.

– Давай.

– Дело в том, что школа находится в Идар-Оберштайне, в Западной Германии, и, если я поеду туда, отпуск будет только через год. Ты могла бы поселиться неподалеку, тогда мы виделись бы чаще.

– Все, что ты можешь мне предложить, – это стать гарнизонной женой? Я не хочу уезжать из Парижа.

Старшина призвал унтер-офицеров озвучить свое решение в порядке первенства. Лучший выпускник выбрал Сомюр, пятеро следующих – артиллерию. Когда вызвали Даниэля, он встал, Господин генерал, я имею честь выбрать пехотную школу Коэткидан. И сел на место.

Вот уже три года, как Жанна Вирель утратила беспечность и природную веселость, ей больше не хотелось бегать по магазинам, она не интересовалась модой и экстравагантными фантазиями великих кутюрье, от которых раньше была без ума, и те уже не приглашали ее на свои показы. Она давно ничего не покупала, доставала из гардероба первое попавшееся платье, не думая о том, в моде ли его дизайнер, а иногда два дня подряд носила одно и то же. Некогда многочисленные подруги больше не звали ее на шопинг, потому что заранее знали ответ, и не приглашали на полдники и ужины – она стала меланхоличной и, прямо скажем, скучноватой. Только Мадлен не оставила ее, звонила по утрам, чтобы сказать, Привет, как дела? – и почти каждый день в три часа раздавался ее звонок в дверь. Они устраивались в гостиной или в саду, если погода была хорошая, сидели рядом, как раньше, обсуждая статью в газете или болтая обо всем и ни о чем, а то и просто молчали, потягивая чай с ломтиком кекса, потом Мадлен вставала, они расцеловывались, Уже поздно, мне пора, дорогая.

Жанна часто задавалась вопросом, чем она так ужасно провинилась, чтобы заслужить такую жизнь, искала, но не находила, за что ей это наказание. Иногда она целый час разглядывала себя в зеркало, словно ответ скрывался где-то в чертах ее лица, и когда обнаруживала новую морщинку, ей это было безразлично. Ее сын покончил с собой в день экзамена на бакалавра, и она так и не поняла причину его поступка. Это осталось вечной загадкой – для Жанны ничто не могло оправдать этот ужас. Каждый день, каждую ночь она вспоминала Тома, ирреального паяца со свернутой шеей, висящего на этом проклятом дереве, которое она потом велела срубить, и, словно в плохом фильме, видела, как бросается к сыну, хватает болтающиеся ноги, чтобы облегчить вес, и единственное, что она помнит, – это невероятную легкость, сын почти ничего не весил, словно уже куда-то воспарил.