– Да, я дорожу своей работой, что в этом плохого? И почему только я должна меняться? Может, сам откажешься от своих убеждений? В воскресенье не привози Лорана слишком поздно, ему рано вставать.

* * *

Мари вновь обрела Париж и друзей на Сен-Жермен, с которыми проводила безмятежные послеполуденные часы в местных кафе. После четырех германских лет воскресли свобода и беззаботность. Как я могла так долго жить без них? Вернувшись из Бонна, она выбрала большие апартаменты на улице Суффло с видом на Пантеон – квартира на Бон-Нувель показалась ей слишком тесной, – сама занялась переездом и меблировкой, поскольку Даниэль уходил в семь утра и возвращался поздно вечером, часто уезжал на несколько дней в Бельгию или в Швейцарию, но ничего не рассказывал о своей работе, Я не имею права вдаваться в детали. Мари смирилась и с его молчанием, и с тем, что все бытовые заботы легли на нее. Даниэль был поглощен обязанностями по службе. Например, если бы его спросили, в какой школе и в каком классе учится сын, он бы не смог ответить. Когда Мари рассказывала, как провела день, кого видела и с кем говорила часами, он слушал ее, кивал, но молчал. Мари пришла к выводу, что таковы все мужчины, ее отец был точно таким же, домашние дела его не интересовали – в этом ее лишний раз убеждали подруги, столкнувшиеся с похожим отношением. На самом деле, она не понимала, что Даниэль отстранился от этих вопросов, словно они не имеют к нему отношения. Раз уж он не может произнести имя сына – а это было почти невозможно физически, – сына у него как бы и нет, во всяком случае мальчик, который сидел напротив за столом и ловил каждое его движение, стал чужим, они не разговаривали, не обнимались, но Мари этого не осознавала, безразличие Даниэля она относила на счет невнимательности мужчин и их врожденного равнодушия к семейным делам.

Так уж они устроены.

И точно так же Мари не поняла, почему в первый год после их возвращения во Францию Даниэль отказался поехать в отпуск в Динар, – она настаивала, каждый день возвращалась к этой теме, пытаясь переубедить его, но он был несгибаем, У меня слишком тяжелые воспоминания, ноги моей больше там не будет. Мари дождалась, когда родители уедут и уступят им место, и провела восхитительный август наедине с Тома, наслаждаясь погодой Ривьеры и общаясь с друзьями, с которыми потеряла связь десять лет назад. Она подготовила сына к поступлению в начальную школу, поскольку в Германии именно она занималась его образованием. Даниэль остался в Париже, на новой работе, ему больше нравилась квартира на Бон-Нувель. Он познакомился с коллегами, которые недоумевали, что́ бывший военный делает в ФЖД, если ничего не смыслит в железнодорожном транспорте; обедая с ними, Даниэль впервые подумал, Я здесь не на своем месте. И все последующие годы эта мысль накатывала на него, как волна, хотя он ничем не выдавал своего недовольства.

Мари ждала Тома у школы на улице Кюжа. Как всегда, в половине пятого. Она могла бы поручить это гувернантке, но ни за что на свете не хотела пропускать эту встречу и без сожаления покидала друзей с их разговорами, Я пошла к своему любимому мужчине. Она ждала рядом с другими матерями, у нее пока не было возможности с ними познакомиться, но все впереди, некоторые казались дружелюбными и уже с нею здоровались. Мари задумалась, чем Тома захочет заняться после уроков – обычно это решал он. Для нее же все было просто: если погода хорошая, то Люксембургский сад, катание на каруселях или на пони, но сегодня небо хмурится, – значит, где-нибудь перекусить. Мари посмотрела вверх, на тучи между домами, и тут почувствовала чью-то руку на плече, – обернувшись, она обнаружила Мориса Виреля. На секунду засомневалась, Может, этот человек просто на него похож? Нет, это был он, только сильно располнел. Несколько месяцев назад на ужине у родителей Даниэля Янсен упоминал, что у ее отца пошатнулось здоровье, намекая, что не грех бы позвонить ему, но Мари пропустила это мимо ушей.