Все надо было начинать сначала.

Долгое время мне казалось, что отец преувеличивал, когда заверял, что они расстались только из-за работы матери, работы коллаборациониста, добавлял он, из-за маниакальной секретности, которая делает ее профессию загадочной, какой-то угрожающей. Когда я пытался встать на ее защиту, стараясь убедить отца, что какие-то вещи можно говорить, а какие-то нельзя, он отвечал, что нет никакой тайны, есть лишь конспирация, чтобы покрывать грязные делишки, вранье государства и угрозы человечеству. Я думал, что он, как всегда, преувеличивает. А сегодня я усомнился, не был ли он прав и не скрывается ли за этим обетом молчания что-то другое. Тем более что однажды днем я искал книгу и обнаружил на чердаке тайник – отверстие за дымоходом глубиной с полметра, со съемной деревянной заслонкой. Внутри лежали две старые коробки из-под печенья «Мадлен» фирмы «Коммерси», а в них пачки документов, штук пятьдесят отпечатанных на машинке страниц, все на бланках КАЭ со штампом «совершенно секретно» или пометкой «конфиденциально», и столько же дубликатов на копирке, а рядом – сотни стянутых резинкой пластиковых бейджей с узкой полоской негативной фотопленки, переходящей от серого к черному. Я не знал, зачем мама устроила этот тайник, но догадался, что для нее это важно, иначе она не стала бы возиться и прятать эти коробки с документами, она бы положила их на полку, и я не обратил бы на них внимания, но раз она их спрятала, это что-то значило. Я не знал, что делать. И убрал все на место.

* * *

Наша жизнь изменилась вскоре после того, как я перешел в четвертый класс лицея в Арпажоне. Все началось исподволь, и пока я сообразил, что́ происходит у меня на глазах, было уже поздно, зло стало необратимым. Это случилось субботним днем в сентябре, и было так тепло, что казалось, будто на дворе июнь. Я сидел в саду перед домом в плетеном кресле и читал «Уик-энд в Зюйдкоте», замечательную книгу, которую отец подарил мне на день рождения, – и тут раздалось загадочное постукивание, «тук-тук-тук». Я услышал его еще до того, как увидел, металлический звук приблизился, я поднял голову и заметил на улице довольно молодого человека, его голова возвышалась над забором, и он ковылял, возможно опираясь на трость. Человек был элегантен, в отлично сшитом сером костюме с темным галстуком, и вовсе не походил на здешних мужчин, на которых одежда висела мешком. Он остановился у ажурной калитки, поискал глазами имя на почтовом ящике, но там была только табличка с цифрой 32. Потом бросил взгляд поверх живой изгороди, заметил меня и улыбнулся, Извините, молодой человек, я ищу мадам Арлену Шарден, она живет здесь?

Я поднялся, Да. Какое-то время мы разглядывали друг друга. Если бы я знал, с кем имею дело, я бы ответил «нет». И он отправился бы своей дорогой, уехал бы, и ничего бы не случилось, но мне понравилось его приветливое породистое лицо, я подошел к калитке, он внимательно меня оглядел, Вы Лоран? Я удивился, что этот незнакомец знает мое имя, Я друг вашей матери, давний друг. Я открыл ему, он зашел, поднял голову, словно оценивая дом, потом перевел взгляд на обложку моей книги, О, вы читаете исключительный роман, мало кому удавалось так реалистично передать ужас войны – мой отец едва не утонул в двух километрах от Зюйдкота, он пережил этот разгром на побережье и так и не смог прочесть эту книгу до конца, хотя пытался, настолько она напоминала ему тот ад, а ведь он совсем не неженка. Он протянул мне руку, Я Даниэль.

Волк в овечьей шкуре.

Дверь дома распахнулась, на крыльцо вышла мама, и мы сыграли в новую версию «Раз, два, три – замри». Никто не шелохнулся, она окаменела, он застыл, а я смотрел на них, не понимая, кто заводила в этой игре.