Жанна тайком попросила доктора Шарье не устанавливать точных сроков выздоровления сына, изложила ему обстоятельства несчастного случая, поделилась переживаниями, доктор засомневался, но согласился помочь, хотя никогда не обманывал пациентов. Тома выписали с забинтованной левой рукой, и тому была причина. Доктор заявил, что надо ждать, пока сломанные пясти и фаланга срастутся, Это зависит от переломов, объяснил он Тома. В вашем случае это может занять два-три месяца, и все это время вы не должны снимать повязку.

Ужин в тот вечер был мрачнее мрачного, Морис пытался подбодрить Жанну, Он поправится, нужно только пережить это тяжелое время. Мари не прикоснулась к еде, встала, подошла к отцу, который не мог прочитать по ее лицу, о чем она думает, В чем дело, дочка?

– Я тебя ненавижу. Ты мне больше не отец!

Морис вернулся в Париж один – Мари отказалась ехать с ним, она покинула Динар двумя днями позже вместе с друзьями на автомобиле. Жанна решила остаться с Тома до его полного выздоровления. Нет худа без добра, сказала она ему, тебе придется отказаться от своей вредной привычки. Ты вернешься в школу, когда научишься пользоваться правой рукой. Как все.

Жанна превратилась в детсадовскую воспитательницу, занималась с ним каждый день, Это будет долго и трудно, малыш, но у нас получится. Тома исписывал правой рукой целые страницы в клеточку, она следила, чтобы он не вылезал за границы, а буквы походили на человеческую письменность, подбадривала его, даже когда получалось неразборчиво. Тома упорно старался, каждая буква – это мука, тяжелые роды, наказание. Вначале выходили бесформенные каракули, но постепенно почерк улучшался, Тома расслабился, смягчился, обнаружил, что правая рука существует и она ему не враг. С правописанием было сложнее, но самое странное, что Тома часто знал правила, просто не задумывался и их не применял. Каждый день мать обращала его внимание на успехи, сравнивая сегодняшние результаты с самыми первыми. Сегодня мы хорошо позанимались, радостно замечала она. Каждый вечер они гуляли по Тропе таможенника, никого не встречая. Каждые две недели Жанна возила Тома в больницу, где доктор Шарье осматривал зажившую руку и, хотя тот свободно двигал пальцами, заявлял, Еще не совсем срослось, немного терпения, молодой человек. И снова заматывал длинным эластичным бинтом. В октябре слова стали разборчивыми, в ноябре выстроились по линии, в декабре еще не идеал, но Жанна заявила, что и так сойдет.

Странная девочка, ничего не скажешь

Теперь Тома неплохо писал правой рукой, и орфография наладилась. Но его беззаботность исчезла. На уроке он слушал или только делал вид, он понял, как себя вести, чтобы его оставили в покое, но оценки застряли между «посредственно» и «средне». Морис Вирель не мог удержаться от замечаний по поводу плачевного табеля, он нанял студента Горного института, который каждый вечер после уроков два часа занимался с Тома, в четверг он приходил на весь день, а в субботу – после полудня. Репетитор заверял, что Тома относится к занятиям серьезно и старается. В доме не говорили о несчастном случае в Динаре. Сошлись на том, что Тома еще юн и однажды расцветет, как те цветы, которые вдруг пробиваются сквозь снег. Но он не взрослел, отца боялся как прежде, и единственный прогресс был в том, что он научился прятать страх за улыбкой.

* * *

В августе тридцать восьмого Морис Вирель пригласил Джеффри Уильямсона, директора гонконгского банка, с которым они собирались объединиться для проведения крупной операции в Индокитае, погостить вместе с супругой несколько дней в Динаре. Перед их приездом Жанна сделала внушение юнцам, Ведите себя хорошо за столом, говорите, только когда вас спросят, покажите гостям, что вы примерные дети. Уильямсоны вернулись из Гонконга несколько дней назад, открыв новую авиалинию, которая позволяет добраться до Парижа всего за шесть дней и восемнадцать остановок – эта невероятная скорость достигалась благодаря трехмоторному самолету Девуатина, а невиданный комфорт обеспечивали диваны и звукоизолированная кабина.