Тома шел по незнакомому кварталу. Он знал, что́ его ждет, отец выпустит ему кишки и вырвет глаза за то, что он опозорил семью, и на этот раз мать ничем не поможет. Как ни странно, он не волновался и не боялся, словно не его уличили в жульничестве. Он чувствовал себя изможденным и уставшим. Хотелось преклонить колени, помолиться, лечь на тротуар, закрыть глаза и проспать много лет, не думая ни о чем, главное – чтобы без снов, наши грезы – наш приговор. Спектакль окончен. Он сел на скамейку, левой рукой достал сигарету, сунул в рот и забыл про нее – так и сидел с коробком спичек, не прикурив, и твердил себе, что должен ясно мыслить, сделать выводы из неудач, понять, почему никто не принимает его всерьез, почему он не может выбраться из ямы, но даже эта задача казалась непосильной. Все равно ничего не получится. Единственное, о чем он думал, – это о море, хотелось заплыть подальше, так далеко, как не заплывал ни один человек. Правая рука – левая рука. Сколько раз ему повторяли, что он должен быть реалистом? Он вернется на оставленный путь. Перейдет по ту сторону границы. Где будет спокойно. Где никто не станет учить его, кем он должен быть. И где он, возможно, узнает, кто же он на самом деле.

Правая – левая.

Тома писал за столом в своей комнате, пальцы в чернилах. Перечитывал, комкал страницу и бросал в мусорную корзину к десятку других черновиков, начинал новое письмо, вымарывал, зачеркивал, рвал на мелкие кусочки. Вытряхнул два ящика секретера, запихнул в холщовую сумку эти жалкие бумажки вместе с содержимым мусорной корзины, пролистал свой дневник, схватил ножницы и методично вырезал страницы, пока не осталось ничего, что можно прочесть. Он столкнулся с горничной, которая протирала перила белой тряпкой, Я пойду гулять, Мишель, к ужину не вернусь. Закрыл за собой парадную дверь, спустился по ступенькам, но вместо того, чтобы выйти на улицу, направился в глубь сада за лавровую изгородь. Исчез в сторожке садовника, появился оттуда с веревкой, обмотанной вокруг плеча, и лестницей. Приставил ее к каштану, бросил на землю бумаги из сумки, методично поджег их спичкой. Вскоре пламя пожрало все листки. Он забрался на лестницу, надежно привязал веревку к ветке, накинул на шею петлю, затянул потуже, посмотрел на свое прошлое, сгорающее у ног, и бросился в пустоту. Лестница упала, он подергался секунд десять и застыл, свесив руки вдоль тела.

Труп Тома обнаружил в конце дня садовник, удивленный, что украли лестницу. Что, кроме банальностей, можно сказать о Жанне и Мари, когда он в панике побежал за ними? Мать страшно закричала, кинулась поднимать сына, садовник с женой пытались образумить ее, сказать, что уже бесполезно, но она с такой яростью приказала ей помочь, что они безропотно повиновались; втроем они приподняли мертвый груз и ослабили веревку, потом, выбившись из сил, отпустили Тома, и тот начал вращаться вокруг своей оси, словно в нем еще сохранялась искра жизни.