– Но, мадам, нужно подождать полицию, мы не можем…

Жанна не дала ему договорить и зарычала, Отвяжите его! Садовник прислонил лестницу к дереву, но не сумел развязать узел и высвободить Тома, и хозяйка спокойным голосом распорядилась, Нужно отпилить ветку. Он принес пилу из сторожки и с величайшим трудом выполнил задачу. Жанна приняла сына, уложила на землю, сняла с шеи веревку. Казалось, что Тома спит, лицо было расслаблено. Жанна легла на него и заплакала. Мари все это время стояла в стороне, словно действия матери ее не касались. Она заметила обуглившиеся остатки у подножия дерева, порылась в обгорелых листках – ничего нельзя было спасти, удалось извлечь лишь пожелтевший клочок бумаги, на котором она разобрала наклонный почерк брата: «Я завещаю тебе свою ненависть».

Так и не удалось определить, была ли то уцелевшая фраза из письма или отрывок стиха. У Мари сомнений не возникло: брат отправил ей послание, письмо предназначалось ей, но в последний момент он передумал, и лишь одна строка избежала уничтожения; родители и Даниэль пытались убедить ее, что такое совпадение невозможно, что это чудом уцелевший фрагмент стиха, которому не следует придавать излишнее значение, но Мари не отступилась ни на йоту, ибо знала истину. Она единственная, кому Тома доверял, единственный человек на земле, перед кем он открывался. Они все-таки близнецы и понимали друг друга без слов. Хуже всего то, что от стихов Тома ничего не осталось, он же давал их читать только Мари, которая не относилась к ним всерьез, о чем теперь горько жалела, Даниэлю, который пробежал их по диагонали и пришел к выводу, что это чепуха, и Арлене, которая не могла их оценить, потому что равнодушна к поэзии. Мари и Даниэль не знали, что Арлена – единственная хранительница этих текстов. И теперь никто не узнает, был ли Тома великим поэтом.

А он это знал.

Похороны состоялись только через девять дней. Все затянулось из-за ожесточенного сражения между Вирелями и кюре Сен-Мора, который был категорически против того, чтобы гроб Тома вносили в его церковь, поскольку самоубийство – грех столь тяжкий, что усопшему не положены святые таинства. А ведь отец Делано – не чужой человек, его принимали у Вирелей, верных прихожан. Несмотря на мольбы Жанны, кидавшейся к его ногам, священник не уступал: каноническое право запрещает религиозный ритуал, тело самоубийцы нельзя хоронить в освященной земле, только за пределами кладбища. Его непреклонная решимость столкнулась с напором Жанны, Мой сын христианин, у него есть право на отпевание в церкви, где он был крещен и где принял первое причастие. Семья устроила погребальную часовню в гостиной, и над телом Тома в белом гробу восемь дней совершались бдения. Морис попытался подключить мэра, депутата и прочих знакомых, чтобы переубедить священника, но это ничего не дало.

Янсенов потрясла эта утрата, и Мадлен с Даниэлем, чтобы поддержать друзей в трудную минуту, не покидали дома Вирелей и участвовали в ночных бдениях. Когда Морис Вирель оказался бессилен убедить кюре Сен-Мора, Шарль сказал, Я посмотрю, что можно сделать. Полковник был не из тех, кто хвалится своими связями. Поразмыслив, можно было предположить, что он остался близок к де Голлю, хотя тот недавно покинул политическую сцену. Его истинное положение, как и должность, оставались загадкой, а когда какой-нибудь смельчак решался задать прямой вопрос, тот отвечал туманно, Обеспечиваю четкую работу наших служб. Никто толком не знает, как ему это удалось, но в следующее воскресенье полковник долго говорил с Морисом по телефону и заверил, Все улажено.

По словам Мориса Виреля, который обсуждал этот вопрос с полковником в приватной беседе, тот дошел до парижского архиепископа, которому было за что расплатиться из-за своего петеновского прошлого. Как бы то ни было, отец Делано покинул приход на время церемонии. Мари остановилась у входа в храм, Идите без меня, я подожду здесь, ноги моей больше не будет в церкви.