В наступившей тишине слышнее стал четкий ритм и чистый девичий голос, певший:

Казалось бы, еще вчера

Мы Шеннона слушали до утра…

Чили заговорил не сразу. Он возвел глаза к потолку, словно прикидывая что‑то, и только потом спросил:

– Это «Одесса», и поете вы?

Линда повернулась, чтобы усилить звук, а потом, вновь став к нему лицом, принялась пританцовывать в такт музыке и петь вместе с си‑ди‑диском:

Она пошла в компанию,

И трахали ее,

А после отшвырнули,

Как драное белье.

Девочка пропала, увы и ах,

Слоняется по улицам

С краской на щеках.

Линда снова приглушила музыку и сказала:

– Это «Мой маленький беглец». Вчера вечером я вам проиграла весь диск, начиная с «Храма ливневых дождей», и дальше все‑все, а вы ни слова не сказали.

– Не обратил внимания. Простите.

– Конечно. Вам есть о чем подумать. Но я все удивляюсь: надо же, новый директор не понял даже, что это мой голос.

– Почему же вы мне не сказали?

– Ну, знаете, если вы, черт вас возьми, даже голоса моего на записи распознать не можете…

– В записи он гораздо сильнее. Говорите вы совсем другим голосом.

– Ну вот вы и прослушали «Одессу».

– Здорово. Мне очень понравилось. И знаете, почему? Потому что такую музыку я понимаю. Вчера мне одна песня запомнилась – «Смена караула», так, кажется?

Линда опять запела, легко, без усилия, чистым звонким голосом:

Смена караула,

Барабаны бьют,

Сердце отмечает

Ход минут.

– Это про нас, про «Одессу», – сказала она. – Так мы понимаем музыку и смысл того, что мы делаем. – И она продолжила пение:

Мы проникли в дом ваш,

Мы пришли к вам петь.

Империи вашей

Теперь не уцелеть.

– Серьезная музыка, – сказал Чили. – Но в то же время и забавная. Уносит, как потоком. И это при том, что в звучании есть что‑то от кантри.

– Я уже говорила вам, что это рок со звенящей нотой, звонкий рок. Настоящий, без дураков.

– И вы не смогли продать это?

– Нет, мы продали, но фирма попыталась все испортить. Я же говорила. Мы как раз этот си‑ди‑диск и торговали.

– Кто же выпустил его?

– Мы. Я взяла в долг у папы пятнадцать сотен, и мы платили по тридцать пять баксов в час, чтобы писать его в какой‑то кретинской студии, где даже уборной не было. Тираж в тысячу штук мы сумели уложить в двенадцать сотен, в конвертах – никаких тебе футляров, никакого украшательства. Я так и осталась должна папе.

– Это теперь моя забота. Начнем все заново, а там, глядишь, сделаем из вас звезду.

– Раджи сказал, что превратит «Цыпочек» в суперзвезд.

– Вы с ним с тех пор разговаривали?

– Лишь для того, чтобы он пригрозил мне крутыми парнями, которые якобы стоят за ним. Намекнул, что, если понадобится, может обратиться к гангстерам. Я посоветовала ему поостеречься. Сказала, что с Чили Палмером шутки плохи. Сказала, что перед тем, как делать даже первый шаг, ему стоит переговорить с Ником.

– Вы сказали, что со мной шутки плохи?

– Вы что, обиделись? Господи, но вы ведь гангстером были, разве не так?

– Как это – гангстером? Я что, числился в группировке? Никогда в жизни! Просто имел отдаленное отношение.