|
Чтобы побыть вдвоем, им приходится устраивать вечерние пикники. Когда прибыла полиция, копы стали расспрашивать, как выглядели те двое, и Верной сказал, что оба они были цветные. Ну а я, – сказал Чили, – до того, как заявиться сюда, побывал на студии «Искусство», побеседовал с их главным – Майклом Мейманом – и успел переговорить по телефону с полицейским Даррилом Холмсом. Мне велено докладывать ему, куда я направляюсь, чтобы он не терял со мной связи. Я рассказывал тебе о Дарриле, ведь правда?
– Говорил, что завел себе дружка‑следователя из полиции. Я ушам своим не поверила. – Он хороший парень. Лос‑анджелесский шериф ведет дело об убийстве в моем доме этого русского, который, будь он проклят, весь мой стол кровью залил. А Даррил выступает вроде как моим поверенным, помощникам шерифа с моих слов дает показания насчет убийства Томми. Меня бы замучили допросами, если бы не Даррил. – Он что, в кино сниматься прорывается? – Нет, Элейн, должен тебя разочаровать. По‑моему, Даррил – натурал. – Значит, он будет действующим лицом картины, над которой ты работаешь. – Насчет работы – думаю, мы можем заняться сценарием, начать писать его, так или иначе. И Даррил, да, естественно, там будет. Он звонит, Майкл Мейман, этот главный акционер «Искусства», нервно передает мне трубку: «Вас. Полиция!» – шепчет. Даррил говорит мне, что у убитого в Гриффит‑Парке при себе никаких документов не было. Но как только он, Даррил, увидел его утром на столе в морге, он понял, кто это такой – Джозеф Энтони Лазано. Даррил ведь из отдела организованной преступности, и у него заведено досье на каждого из подозрительных парней. Он поинтересовался, не знаком ли я с ним. Нет, но в прошлом слышал о нем: Джозеф Лазано, или, как его называли, Джо Лаз, личность опасная, но сейчас от дел почти отошедшая, так сказать, полупенсионер. Не знаю ли я, чем теперь он промышлял? Не знаю, но не удивлюсь, если занимался звукозаписью, ошиваясь в рекорд‑студиях в качестве толкача‑промоутера. – Ты шутишь! – сказала Элейн. – Томми Афен был гангстером, а потом занялся продажей дисков. Ники Каркатерра – то же самое. Дело‑то выгодное, в нем крутятся большие деньги, и от промоутера требуются и энергия, и умение зубы заговаривать. Он втирается в доверие к режиссеру на радио, директору программы, становится его корешом. Достает тому билеты на финал футбольного первенства, возит музыкантов на радиоинтервью. Может даже дать тому денег в долг без отдачи. Если требуется квартира на Ямайке – пожалуйста. Они становятся такими закадычными друзьями, что для промоутера, когда тот заглядывает к нему, у режиссера всегда найдется время, даже если для других у него и двух минут нет. Они могут достигнуть той степени близости, когда диск идет только с подачи и благословения промоутера. – Ты намекаешь на подкуп? – В том числе. Каким образом рекорд‑студия повышает свой рейтинг продаж? Чтобы очутиться в первой десятке, студии надо продать миллион дисков. Хью Гордон раскрыл мне всю эту кухню. Он так говорит: «Знаешь, скольким женам директоров на радио я дарил стиральные машины и сушилки для белья? Скольких докторов им оплачивал?» А еще, говорит Хью, от промоутера зависят и проценты, которые получает студия‑работодатель. Хью так сказал: «Думаешь, откуда берутся все эти жуки промоутеры? Может, их Гарвард поставляет? Ни черта подобного. Их поставляет улица. Она учит их нюху на обман». – Ну а если, – сказала Элейн, – промоутеру не удастся продать диск? – Удастся. Единственное, что он не в состоянии сделать, это гарантировать хитовый успех. Но работают промоутеры лишь с самыми высококлассными дисками, за которыми стоят большие деньги. |
