женского   парфюма,   в   вазах   благоухали   розовые   розы   -   и   это   зимой,   в

тридцатиградусный мороз. Свое непонимание я высказала Максиму Георгиевичу.

- Екатерина Васильевна - мудрая женщина, - было мне ответом.

Я вскинула брови, но промолчала.

- Я потом вам все расскажу, хорошо? - улыбнулся он, легонько пожав мне руку.

Я кивнула. Ну вот, теперь я весь день буду мучиться, гадая, в чем же заключается

мудрость этой милой женщины.

Но мои опасения не оправдались. Я думала о чем угодно, только не о мишуре и

мандаринах.   Я   недоуменно   наблюдала,   как   мужчина,   которого   ранее   я   могла

охарактеризовать лишь как мужественного и чертовски сексуального, пылесосит,

моет   полы,   вытирает   пыль,   чистит   картошку,   при   этом   шутит   и   заразительно

хохочет над шутками своей обаятельной бабушки. И я участвовала во всем этом -

помогала   Екатерине   Васильевне   печь   пирожки   с   картошкой,   начинять   перцы

фаршем,   а   затем   тушить   их   в   томатном   соусе,   поддерживала   -   по   просьбе

Екатерины Васильевны - на стремянке Максима Георгиевича, пока он выкручивал

перегоревшую лампочку в висевшей под самым потолком хрустальной люстре и

заменял ее на другую, смеялась над их шутками, что-то острила в ответ, даже спела

один раз - уж очень Екатерина Васильевна меня уговаривала. С подачи Максима

Георгиевича, конечно. Кто ж еще мог сообщить ей о том, что я пою?

-   Какой   у   вас   чудный   голос,   Александра!   -   воскликнула   она,   вытирая

увлажнившиеся   глаза.   -   А   какая   дивная   песня!   Прямо   за   душу   берет.   Правда,

Максимка? Почему ты молчишь?

Под его пристальным взглядом я покраснела и отвела глаза.

- Я с тобой полностью солидарен, бабушка. У Александры Юрьевны действительно

прекрасный голос - сильный, чарующий... сводящий с ума...

Я зарделась еще пуще.

-   Ну   что   вы   меня   смущаете,   -   отмахнулась   я.   -   Голос   как   голос.   Ничего

выдающегося.

- Позвольте об этом судить нам с бабушкой, - ласково улыбнулся он и, взяв мою

руку, прижался к ней губами. - А румянец вам к лицу. Поэтому смущать вас - одно

удовольствие.

- Ну ладно, Максимка, - взъерошила внуку шевелюру Екатерина Васильевна, - не

заставляй   девушку   краснеть.   Ты   это   умеешь,   я   знаю.   И   как   вы   его   терпите,

Александра? Он бывает таким невозможным.

- Невозможным - да, но таким милым, - улыбнулась я и нежно провела рукой по

его заросшей щетиной щеке. Он замер, челюсти его сжались. Он едва сдерживался,

чтобы не поцеловать меня. И я убрала руку, чтобы не искушать.