С Элианой Брён все это было даже слишком просто. Каждый раз, когда Фарид перерабатывал ее образ, он что-то в нем убирал, не теряя ничего определяющего. Напротив, можно было сказать, что Элиана упрощенная больше походила на подлинную Элиану с ее нервным складом, сухостью, агрессивностью, с ее носом и прядями волос, непреклонностью в голосе и особой манерой поднимать кулак, выкрикивая: «Смерть ВСЕКАКО! Смерть мировому капитализму!» Совершенно очевидно, журналистка ненавидит концерн, который дает ей пропитание. Но более всего Фариду нравились ее обезумевшие глаза, когда, прокричав, она всматривалась в объектив, словно вопрошая незримую аудиторию и ожидая от нее знаков одобрения. И в то же время в ней угадывался детский страх, боязнь зайти слишком далеко, потерять работу. За спиной у нее слышен голос мальчишки, который подсказывал ей лозунги: «В жопу Марка Менантро», – а затем ее голос, неуверенно повторяющий: «В жопу Марка Менантро». Бунтарка, подчиняющаяся ребенку; свободная женщина, вздыхающая о невинности, превратилась в марионетку в руках юного мерзавца, который манипулирует ею.

Фарид с видом энтомолога перемещал курсор и просмотрел всю последовательность образов, чтобы создать новые модификации. В отличие от художников прошлых эпох, которые на своих полотнах стремились к полному фотографическому тождеству, он хотел трансформировать фотографический образ в простой эскиз, довести его до обобщенности комикса. Только что ему звонила раздосадованная Флёр:

– Извини, ты случайно не сделал в тот вечер копию записи с Элианой Брён?

– Ты полагаешь, меня интересуют подобные глупости?

– Дело в том, что она жутко напугана, что это может появиться в Интернете. Она мне звонила вчера. Обещает поддержать хакеров в своей передаче. Но она хочет, чтобы мы уничтожили эту запись.

Флёр пересказала аргументацию Элианы, и Фарид поклялся, что у него этой записи нет. Когда она повесила трубку, он, с наслаждением предвкушая месть, продолжил манипуляции над образом Элианы.

В одиннадцать он закрыл файл. Множество рыбок превратили экран монитора в аквариум, Фарид спустился в лифте, вышел из здания ВСЕКАКО H ET и направился в резиденцию корпорации на противоположной стороне эспланады Дефанс. Посреди огромной площади он вдохнул свежего ветра. Вокруг множество людей в костюмах и галстуках, с кейс-атташе, с ноутбуками, с мобильниками у уха, по которым они разговаривали на ходу; люди эти направлялись на деловые встречи в геометрические фигуры из стекла и стали. Фарид восхищался чистотой этой футуристической архитектуры: здесь было все не так, как в Нью-Йорке, где башни высились над бакалейными лавочками старого квартала; нет, то был скорее некий пространственный город, расположенный вокруг взлетно-посадочной полосы, город с квадратными, овальными, удлиненными или распластанными вширь конструкциями, гектарами тонированных стекол, населенный преданными служителями финансов, торговли и высоких технологий.

Башня Всеобщей кабельной, одна из самых изящных, была подобна хрупкому сооружению из зеленовато-прозрачного хрусталя, вся в отблесках закатного света. Идя к ней, Фарид подумал, как хорошо было бы жить здесь, вдали от центра Парижа и его наскоро отремонтированных домов. Район Дефанс в очередной раз напомнил ему то, о чем он мечтал в детстве: полнейшая совершенная современность, в окружении которой он станет высокоэффективным деловым человеком и женится на красавице блондинке, обязательно европеянке, такой же поклоннице всего нового, как он сам.