– Что там еще? – пожевав толстыми губами, поинтересовался Петр Романович.

– Да так, ерунда. Попросили уточнить биологический вид по общему классификатору.

Скосившись на меня полным печали глазом, Петр Романович спросил:

– Уточнил?

– А как же, – успокоил я. – Уже даже обратно заслал.

– А это… какой у меня вид?

– Нормальный вид. По латыни – camelus bactrianus.

– «Кэмел» – знаю, а что там еще за «анус» такой?

– Bactrianus. Это значит «двугорбый».

– Поня‑а‑атно, – протянул он, и в его нечеловеческом голосе прозвучала человеческая грусть.

– Чего‑то ты, Петр Романович, нынче убитый какой‑то, – обеспокоился я.

Он какое‑то время мялся, не желая признаваться, но затем все же разъяснил:

– Давеча опять дочка приводила внучку фотать.

– И как внучка? – спросил я как можно беззаботнее. – Растет?

– Растет егоза.

– Ну и отлично. Скоро встретитесь, недолго уже осталось. Совсем чуть‑чуть.

– Да‑а‑а уж, встретимся.

– Что‑то не так?

Он помолчал, потом тяжело вздохнул и начал плакаться:

– Понимаешь, Егор Владимирович, только представлю, как все оно случится, так просто выворачивает всего наизнанку. Тяжко… Ну сам посуди. Прихожу, звоню, Люся открывает и… Что скажу? Как объясню? Восемь же лет…

Я пожал плечами:

– Объяснишь как‑нибудь. Не мальчик.

– Не простит.

– Куда денется, простит. Ну а не простит, новую жизнь начнешь.

– Какую?

– Человеческую. Какую же еще.

– Не знаю. Ох не знаю. А потом, знаешь что, Егор Владимирович…

– Что?

– Как буду жить обычной жизнью, зная, что мир не такой, каким его видят нормальные люди? Это же невозможно жить так, будто ничего не знаешь.

– Первое время будет, конечно, трудновато. А потом привыкнешь и будешь все случившееся вспоминать как жуткий сон. А воспоминание о сне это, доложу я тебе, Петр Романович, совсем не то, что воспоминание о чем‑то реальном. Это терпимо. Это укладывается в голове. Легко укладывается.

– Не знаю… Ох не знаю…

– А есть иные варианты? – спросил я его в лоб.

– Думаю, может, ну его все на фиг, – выдержав паузу, вдруг огорошил он меня. – Думаю, может, мне и дальше вот так вот, верблюдом. А, Егор Владимирович? Как мыслишь?

– Поздно. Машина закрутилась.

– Ну не знаю…

И на кой мне нужен весь этот геморрой? – подумал я, начиная всерьез заводиться. Хотел пнуть впавшего в сомнения верблюда пыром в плешивый бок и сказать что‑нибудь увесистое для приведения в чувство, но сдержался.

– Ладно, Петр Романович, пора мне.

– Бывай.

– Новости будут, дам знать.

– Угу.

Энтузиазма в его зверином бормотании было ноль, и тут я все‑таки не выдержал, сорвался:

– Знаешь, Петр Романович, что я скажу? Хорошо устроился – вот что я тебе скажу. Прикинулся верблюдом, лежишь тут на солнышке, овес жрешь, пиво пьешь и ни хрена не делаешь. Ма‑ла‑дец!

– Я не прикидывался, – вставил он. Хотел еще что‑то сказать, но не успел.

– Ты мужик или не мужик? – спросил я, пытаясь взять его на «слабо».