|
Не потому что понравилось, а потому что так надо. Мы, драконы, все время вслушиваемся в речь людей и, услышав что‑нибудь новое, сразу берем на вооружение. Не тупо попугайничаем. Нет. Осмысленно. Ведь для того чтобы выжить, нам нужно непрерывно приспосабливаться. Мир меняется, и мы должны. Иначе – вилы. Замешкался на секунду – уже обнаружил себя, а обнаруживший себя дракон – не жилец. Труп. Набитое трухой чучело в доме Охотника. Недаром пятое правило дракона гласит: «Меняйся, меняйся и еще раз меняйся». Вот и меняемся. Не забывая при этом, конечно, исполнять завет Высшего Неизвестного: «Изменяйся вместе с миром, но никогда не изменяй себе».
Никогда не изменять себе – это для дракона святое. Необходимость заставляет дракона рядиться в разные одежды и объясняться на разных языках, но она не может отменить драконьей сути. Никогда не примет дракон того, что отвратно его душе. К примеру, того, что помогать другим – тратить время впустую, что падающего нужно подтолкнуть, что счастье – это два бигмака по цене одного, что после нас хоть потоп, что мир – бардак, а бабы – не те, за кого себя выдают. Нет, никогда и ни при каких обстоятельствах дракон этого и подобного не примет. Иначе какой он к черту дракон? Я довез Леру до самого дома. Не поленился, вылез из машины и (обжегшийся на молоке, дует на воду) довел за ручку прямо до дверей квартиры. А как по‑другому? Драконы всегда в ответе за тех, кого приручили. И вообще мы парни хоть куда. Пока она ковырялась с замком, я ее инструктировал: – На улицу не соваться, к двери не подходить, в окно не выглядывать. – Даже если пообещают горошка? – нашла она в себе силы для шутки. – Даже. – И надолго вы меня, шеф, в башню заточаете? – Пока напряг не рассосется. – Насовсем‑насовсем, выходит. – Сказал же, пока напряг не рассосется. – А он рассосется? – Куда денется. – А как я узнаю, что уже рассосался? – Принц на Сером Волке прискачет. Наконец она справилась с замком, вошла внутрь, быстро осмотрела себя в зеркале и, взбив непослушную челку, предложила: – Может, кофейку, шеф? – В другой раз, – отверг я заманчивое предложение. – Почему не сейчас? – Дела. – Все дела, шеф, не переделаешь. – Согласен. Но стремиться к этому надо. – Удачи, – сказала она и захлопнула дверь. Неожиданно резко. – И ты мне очень нравишься, – сказал я гудящему стальному полотну, отсалютовал по‑военному и двинул к лифту, размышляя на ходу о том, что, если какой‑нибудь залетный инопланетянин попросил бы меня объяснить, что такое «женщина», я бы сказал, что это нечто неописуемое, смысл которого можно передать одной фразой – «Чего это она?!». Когда добрался домой, было уже начало седьмого. На этот раз пришлось воспользоваться собственным ключом, поскольку Ашгарр встречать меня почему‑то не вышел. Но когда я разулся и повесил кобуру и бубен на крюк, он все‑таки выглянул из своей комнаты. – Пиццу разогревать? – спросил он. – Спасибо, сыт, – прислушавшись к себе, отказался я от ужина. – Может, чаю? – А вот чаю давай. – Молочный оолонг? – уточнил Ашгарр. – Да, и с чабрецом, – попросил я и порулил в ванную. – Чего такой измочаленный? – перекрикивая шум воды и пыхтение электрочайника, поинтересовался через минуту Ашгарр. – Побегать пришлось, – крикнул я в ответ и сунул голову под холодную струю, поскольку горячую обещали включить только двадцать второго. |
