Но Маша была простой девчонкой из рабочей семьи, не бог весть как образованной, да еще и мордвинкой, отчего, вероятно, особым умом не блистала и могла облегчить Светино существование лишь отчасти — этими незначительными хозяйственными заботами. Дорогих подарков она, при всей ее к Свете любви, делать не могла по причине маленького заработка и необходимости платить за учебу. Работы со Светы Маша никакой практически не сняла, может, только самую малость. Ее, собственно, и брали-то, чтобы избавить от поездок и беготни Нину, а Светины хлопоты так при ней и остались. Надеяться на то, что Машка хоть когда-нибудь дотянет до Нининого или хотя бы Лениного уровня не приходилось — даже диплом она должна была получить только к тридцати годам, так что появления серьезных идей, масштабных документов и концепций ожидать от нее было трудно. Хорошо, если хотя бы замуж не выскочит и в декрет не уйдет…

Вот если б Нина действительно Свету любила, то б все сделала, чтобы избавить ее от этой отдельской рутины, почаще бы говорила по утрам, когда Света звонила ей, что она может не приезжать или приехать попозже, — так нет. Обязательно Нине надо было сказать, что ее уже искал кто-нибудь из начальства. Хорошо, хоть Павел Никанорыч, как и покойный Алексашин, на Светины опоздания и прогулы — даже если такие явно обнаруживались — особенно не реагировал. Забывал, наверное, в делах. Или просто, помня ее девчонкой, не считал нужным делать замечания, думая, что, мол, вырастет — поумнеет.

Но в день своего сорокалетия Света была почти вознаграждена за недостаток внимания и любви. Она приехала попозже, когда девчонки, организованные Ниной на юбилейное спецобслуживание, уже убрали в отделе и под Нининым руководством строгали-кромсали какие-то фантастические салаты и закуски. На ее столе стояли первые подарки — от сотрудников. Нина была верна своему практицизму и подарила итальянские шампунь и кондиционер, Машка — очередную шкатулочку. Потом, в двенадцать часов, пошли построенные Ниной в четкие ряды поздравляющие, с каждым Света выпивала и закусывала очередным салатом. Гости восхищались простым и вкусным угощением, а счастливая Света говорила: «Это все мои дорогие девочки!»

После двух часов пришел Пеструх. Как потом оказалось, он ждал, когда подвезут подарок — сотовый телефон, о котором давно мечтала Света. Ему Нининых салатов не досталось, и они угостились принесенным директором шампанским и нарезкой, которую аккуратно выложила на тарелочку Машутка.

Мало пившая Нина уже сидела и долбила свой очередной перевод, не обращая ни на кого внимания, и они с Пал Никанорычем, сидя в уголке, поговорили за жизнь по-тихому, очень душевно. Когда директор ушел, Света, пьяная и счастливая, бросилась на шею Нине и Машке, повторяя, что она их безумно любит и у нее никогда не было такого замечательного дня рождения! Потом она отпустила их домой — все равно надо было ждать Евсеева с машиной. В тишине и одиночестве позвонила Савицкому в офис, рассказала ему о дне рождения. Он удивился, что ей уже сорок, и сказал, что для него она навсегда будет двадцатипятилетней.

Дня через три он прислал длинное сообщение — последние американские анекдоты, довольно забавные, но какие-то беззубые, и письмо. Он писал, что уже третий день пьет пиво за ее сорокалетие, что она — его единственная и настоящая любовь, но что «точка возвращения пройдена» и ему остались лишь сожаления.

Это меланхолическое замечание очень задело Свету — а она-то надеялась, что он выразит хотя бы слабое желание воссоединиться с ней в Америке! Не обязательно было бы действительно это делать, но мог бы он хоть намекнуть на такую возможность, но…

Это было тем более обидно, что однажды, несколько недель назад, когда они выпивали с Леной Ципиной, Света нафантазировала ей, что Савицкий приезжал в Москву, к ней на свидание, звал уехать с собой, но она отказалась из-за девочек, но он сказал, что не теряет надежды и хочет исправить все, сделанные им когда-то роковые, ужасные ошибки!

Приехал муж, с цветами.