Вечером он позвонил домой, ровно настолько поздно, что если бы Света разрешила ему приехать повидаться с дочерьми, то ехать назад, к родителям за город, было бы опасно и вообще неудобно. Так все и произошло, как обычно. Толька приехал, и хоть прежней радости Света от встречи не испытывала, все-таки ужином его своим нехитрым накормила и ночевать оставила со всеми вытекающими отсюда сексуальными последствиями.

Утром она почувствовала себя получше, согласилась, будто нехотя, чтобы Толька ее подвез на работу, а вечером — домой: с деньгами в общественном транспорте ехать не хотелось. Так вроде бы они опять сошлись, но медового месяца, даже такого куценького, как раньше, не получилось. Денег заплатили мало, премия была всего лишь тридцать процентов, и Евсеев, получив от нее только половину запрошенной за сексобслуживание суммы, опять весь вечер, хоть не очень настойчиво, но все-таки зудел на его любимую тему — зачем работать там, где так мало платят. Ночью он тоже был не ахти как деятелен, но Свету это не слишком взволновало — получила порцию естественных, а не химических гормонов, и то хорошо. Хотя, если подсчитать, химические гормоны обходились дешевле и не грозили очередным «залетом».

Утром, даже не опоздав, Света застала Чернову за изготовлением какого-то документа, но не успела даже потребовать отчета, что та делает, как позвонила Наташа из отдела кадров и попросила срочно спуститься вниз.

Наташа рассказала ей странную историю. Отдавая сидевшей за секретаря Петровой бумаги на подпись, она увидела, что в кабинет директора, не спрашивая разрешения, — видимо, по личному и персональному приглашению, — прошествовала Анна Павловна, а через минуту, весело поздоровавшись с Петровой, проскакала Нина.

Наташа затаилась на черной лестнице, наблюдая, кто и когда от Пеструха выйдет, но, простояв там полчаса и замерзнув до дрожи, так никого и не увидела. То есть обе эти бывшие Светины любимые сидели у директора больше получаса, и о чем они беседовали с Пеструхом — тайна, покрытая мраком.

Света горячо поблагодарила любимую подругу и пошла наверх, в отдел, готовясь учинить Черновой допрос, зачем ее вызывал Пеструх и что делала там с ней Луценко.

— Чем вы занимаетесь?

— Вам ли не знать, мадам, пишу очередную объяснительную на вашу очередную «телегу».

— И много уже написали?

— Да уже шесть страниц.

— И это еще не все?

— Отнюдь. Один эпизод с троекратной заменой шампанского в прошлом году чего стоит.

— Какого шампанского? — не поняла Света.

— А помните, как вы три раза выпивали мое шампанское, каждый раз покупали другую бутылку и подкладывали ее в холодильник?

— Но я же вам все компенсировала! — возмутилась Света.

— Да дело-то не в этом.

— А в чем же?!

— А в том, сударыня, что, если человек не способен удержаться при виде бутылки спиртного, чтобы ее не высосать, он законченный алкаш. Нет?

— Если вы про это напишете, я на вас в суд подам! Вы не имеете права рассказывать такое!

Нина повернулась на кресле к ней лицом и сложила руки на груди.

— Во-первых, какое такое? Это было мое шампанское, и это был факт моей личной биографии, и я имею право рассказывать о нем хоть черту, хоть дьяволу. А во-вторых, мадам, оглянитесь на свою жалкую жизнь и ответьте себе на один вопрос: вы хоть один решительный шаг в жизни сделали, чтобы не навредить самой себе самым жутким образом? А? Разве вы не жалеете, что развелись с вашим первым мужем? Вы же его до сих пор любите, или как? А «телег» вы на него не писали, нет?

Света стояла, не шелохнувшись, у двери, не зная, что ответить.