Коробку с какой-то травой она нашла, но так и не смогла вспомнить, то ли это название, и тут ее внимание привлекла оранжевая дискета в футляре, лежавшая во втором ящике стола. У Светы внутри что-то екнуло, как будто зажглась лампочка, хоть как-то осветившая мрак ее существования.

«А что это она там держит?» — подумала она, беря футляр в руки.

«Вряд ли она держит у всех на виду что-нибудь важное», — с сомнением произнес тот голосок… Но все-таки…

«А вдруг она специально это подстроила, чтобы выставить тебя дурой?» — предположил голосок.

Внутренний телефон начал надрываться опять.

«Если телефон звонит, значит, Толька еще здесь», — соображала Света, лихорадочно просматривая дискетные файлы.

Среди них были рассказики, которые Чернова сама показывала Свете, какие-то переводы, словом, бесполезная дребедень, которая вряд ли могла способствовать уничтожению этой эрудитки. Но нашла Света и кое-что занятное — какой-то английский текст с рисунками и чертежами.

«Не то ли это, что мне нужно?!» — затрепетала Света, посылая файл на печать.

Телефон начал надсаживаться в четвертый раз. Света выдернула дискету, не выходя из программы, просто отключила компьютер и сняла трубку. Толька действительно был в ярости.

— Да сколько же тебя, твою мать, дожидаться можно!

— Да иду, иду! Что же мне — в туалет сходить нельзя?!

— А до дому ты свое дерьмо донести не могла?! Спускайся быстро, а то уеду!

Света скоренько запечатала дверь и понеслась к лифту. В сумочке она уносила наспех запихнутые листки и оранжевую дискету, которая, как ей казалось, несла надежду на реванш и отмщение ее поруганной и растоптанной любви.

Дома, наспех сделав все дела и отправив детей и, мужа спать, Света заперлась в ванной и, пустив воду, стала читать объяснительную Черновой. Дела оказались еще хуже, чем это казалось Свете сначала.

Эта графоманка подробно описала, что Света — патологический лодырь и давным-давно не занимается языком, так как спихнула на ее плечи все, связанное с английским. Поэтому-де Света не может судить об ее, Черновой, профессиональном уровне. «Наша фирма говорит с зарубежными странами на моем английском, и коль скоро этот диалог успешно продолжается уже несколько лет, вряд ли есть основания предположить, что он плох».

«Ишь ты, как загнула!!» — вякнул голосок. Но Чернова не ограничилась и этим — она начала развивать мысль о том, что все эти Светины докладные — не что иное, как бурно развивающееся психическое помешательство, связанное с наступившим климаксом и гормонотерапией, прописанной ей в связи с целой кучей опасных заболеваний…

Света, сидя на краешке ванны, с ужасом читала подробный анализ своей наследственности с описанием кидающейся в грязный пруд тетки, страдающей клаустрофобией кузины и регулярно совершающего прогулы по причине жуткого перепития любимого братика…

Чернова, обращаясь к Пеструху, задала риторический вопрос: «Сколько раз человека можно стукнуть по голове, чтобы это не отразилось на его психическом здоровье?»… Что, если Пеструх спросит, что она имела в виду? Рассказать ему о том, что из-за мужниных побоев у нее три раза было сотрясение мозга? И по Светиной больной печени Чернова тоже прошлась, вопрошая, можно ли ожидать психической адекватности от человека, у которого практически не работает орган, отвечающий за нейтрализацию ядов. Все вспомнила, всю свою долбаную эрудицию употребила, чтобы выставить Свету ни на что не годной развалиной, да еще с серьезными отклонениями в психике…

Самое ужасное было припасено в конце.