—    Ты забыл — она боярина Шереметьева дочь?!

—    Ну и что же? Род древний...

—    Древний?! Этот род мне противнее всех родов. Отец Олены изменил мне с крымским ханом, а дядя его не только присягнул на верность Баторию, но и навел его на Великие Луки, отчего город сей мы потеряли. Другой дядя, бесов сын, в монастырях хоронится. Был еще один Шереметьев, его, слава богу, я успел на плаху положить. Да ежели такому внуку престол отдать... Вот если бы ты мне внука подарил! Об этом твоя Иринушка ничего не сказывала?

—    Не говорит, — грустно ответил Федор,

—    Ты бы меньше по ночам на звонницу лазил, вместо того, чтобы в колокола тренькать, обнимал бы ее крепче, тогда, может, что и сказала бы. Не бесплодна она?

—    Один бог ведает.

—    Может, послать ее в монастырь, а тебе иную жену?

—    Что ты, батюшка, господь с тобой! Лучше я умру, а Иринушку тебе не отдам1

—    Да она мне не надобна! Мне внук от тебя нужен!

—    Нет, нет! — Федор вскочил со скамьи, замахал руками, заплакал: — Иринушку мою не тронь. Мы с ней в

одни год родились, вместе по садам бегали... Помилуй!..

—    Погоди ты слезы по ланитам размазывать. Я знаю; Ирина умна, ты добр, вы мне внука достойного дать можете. Вы хоть спнте-то вместе али врозь?

—    Сперва вместе.

—    А теперь?

—    Я, батюшка, храплю очень. Ажно оконницы дрожат. Да и она...

—    Что она?

—    Телесами пышная, горячая. Во сне либо ногу на меня положит, либо руку. Мне горячо, больно, я до утра заснуть не могу.

—    Бориско!

—    Я тут, государь,— Годунов появился в дверях.

—    Скажи своей, сестре: если она хоть на одну ночь ляжет спать с мужем врозь — выпорю обоих.

—    Скажу, государь.

—    А ты, Федяша, сейчас же иди к ней. И на колокольню по ночам чтоб ни ногой. -

—    И днем, батюшка?

—    Что днем?

—    Днем, я чаю, позвонить не грех. Благовест господен все-таки.

—    Ладно. Днем звони.

Царевич Иван в Александровской слободе — будто со кол в клетке. Не отпускает его отец от себя ни на шаг, всюду насовал наушников, доглядчиков. Давно чует царь, что сын готовится к измене, то и гляди столкнет его с тро* на. Хоть и держит царевич свой двор, во дворце своя половина у него, но спокою нет. Уж вроде бы и в ночь глухую, вроде бы и каморка кругом закрыта, но встретит он тайно друга, поговорит шепотком, а утром, глядь, все отцу известно. В печных трубах, что ли, наушники упрятаны? Уж с какого времени дружки к нему на тайную беседу просятся, а где сойтись? Люди нужные, верные, сильные, молодые. Князья Гришка Масальский, Семка Ми-лославский, боярин Мишка Енгалычев. В Москве было куда вольготнее. Там и в Кремле места много, в городе остаться в тайном месте можно, а здесь все на виду. А дружки весть за вестью шлют: «Встренуться бы, посоветоваться».

Сначала царевич подумал про охоту. В лесу можно вроде бы уединиться. Но как, где? Вчетвером ведь не поедешь, это тебе не простая охота — царская. Егеря, загонщики, бойцы — человек тридцать, не менее. Какое уж тут уединение.

Но как-то дерзкая мысль пришла. На охоту ехать — не ехать, как бог повелит, а собраться для ловитвы можно. Одеться по-охотничьи, сойтись после полуночи в конюшне, конюхи спят, царь туда не ходит.