—    Переманить к себе хочешь?

—    Не то. Был у меня далекий гость. Такой далекий, что и сказать страшно.

—    Из Казани?

—    Ногаец из волжского устья. Место Астархан называется. Говорил, что пора на Москву всем черемисам подниматься. Этот кузнец с ватагой нам больно бы полезен был.

—    Опять подниматься? В те годы нам бока царь наломал, до сих пор болят. Жить, Ярандай, надо мирно. Ясак не тяжелый берут с нас русские, терпеть можно. А если снова бунтовать начнем...

—    Странно от карта такие слова слышать. Если бы Топкай это сказал, я бы не удивился. Он сам и отец его Чка с русскими все время якшался. Но ты-то, хранитель нашей веры, страж старых обычаев, зачем русские песни поешь? Хочешь, чтобы снова людям кресты на шею надели? Казань с нас ясак тоже брала, но на веру наших предков не посягала. Я к тебе с большой надеждой ехал.

—    Людей наших теперь против русских не поднять. Сила не та.

—    Что ты про силу знаешь? Тот нагаец говорил: придет в наши земли сто тысяч всадников.

Мужчины не заметили, что со стороны изи кудо вошла Айвика и весь конец разговора слышала.

—    Неужели сто тысяч?!—сказала она. — Вот грабежа будет много.

—    Кто это, Ялпай, в разговор мужчин влезает?

—    Дочь моя, Айвика.

—    Пусть в изи кудо посидит. Не ее ума дело.

—    Тебе, пришелец, место у очага дали, ты и сиди. Д где мне быть, я сама знаю. Людей на войну поднимать не моего отца воля. Ты к старейшине Топкаю иди.

—    Нехорошо, Айвика, так со старшими разговаривать. Это лужавуй Ярандай, с Оно Морко. Он наш гость.

—    Прости, отец. Я не поняла. Думала, он хозяин в кудо. Меня в метель выгнать хотел.

—    Дерзкая у тебя девка, Ялпай. Давай спать будем.

Потух очаг в кудо карта. Спит гость, спит хозяин.

Ворочается под шубой Айвика. Все, что она услышала от гостя, взволновало ее.

На улице беснуется пурга. Спит илем на берегу Кок-шаги.

I

Отгремели торжественные празднества, молебны и славословия в честь великой победы на Волге. После падения Казани взнесся в Москве храм Покрова святой Богородицы. Молодому государю Ивану Васильевичу европейские послы прочили победное царствие, а державе русской благоденствие.

Поверил в это и сам царь. Забеспокоились иноземные короли, насторожились восточные ханства. И кто знает, как бы сложилась судьба Руси, не заболей царь тяжкой хворью.

Ринулись князья и бояре к опустевшему трону, шкур\ неубитого медведя стали делить. Целовать крест малолетнему царевичу отказались даже те, на которых Иван опирался, которым верил. Воеводы, бравшие вместе с иарем Казань, мечи свои опустили, верность утратили.

Страшные дни пережил* государь, но оздоровел и восстал над знатными в гневе и ярости. Полетели боярские головы, обагрились пытошные застенки княжеской кровушкой, наполнились тюрьмы и монастыри опальными дьяками, церковнослужителями.

Чтобы утвердить свою власть, Иван бросал полки то на одну границу, то на другую — искал всюду побед. Из тридцати лет царствования двадцать два года царь провел в войнах и походах. Особенно тяжки были многолетние Ливонские войны. Они вконец обескровили Русь, обезлюдили. И не только битвы уносили человеческие жизни: дважды великий чумной мор нападал на землю, трижды били урожаи жестокие засухи, голод утвердился на сельских починках накрепко. Один сборщик налогов писал: «Про зехмлю расспросить в тех починках не у кого, потому что детей боярских, попов и крестьян там нет никого».