—    Эй, борода! Что онучи топчешь? Садись со мной рядом.

На конце стола сидит в распахнутом черного сукна кафтане молодой детина, косая сажень в плечах. По виду и одежде — боярин, на худой конец дьяк. Он толкнул плечом сидящего рядом мужичонку, указал на освободившееся место. Ешка сел, прогудел «спасибо», запустил руку в кар-ман. Детина подвинул к нему ковш с брагой.

—    Выпей за упокой души рабы божьей Филисаты. Ныне девятины справляю. Не вином, слезами омываю душу свою. Горести конца нет.

—    Супруга?

—    Жена. Уж сколь ласкова была, сколь лепна! Не уберег. Остался един яко перст.

Ешка вытянул из-под рясы крест, осенил им ковш.

—    Да будет ей царствие небесное!

—    Люблю святых людей! — детина вытянул из-за пояса * целковый, показал целовальнику. Тот поднес жбанчик, стукнул дном по столешнице.

—    В каком приходе богу служишь, кладезь святости?

—    Ни в каком. Пришед я с берегов Кокшаги, а святость вместе с деньгами растряс. Остался пятак и множество грехов в придачу.

—    Уж не Ефим ли ты часом?—детина метнул на Ешку удивленный взгляд.

—    Яз естмь Ефим. Позван к государю...

—    Так что ж ты по кабакам шляесси? Мы тебя в Разряде вторую педелю ждем!

—    Велено к Троице...

—    Это к государыне к Троице. А допреж того в Разряде с тобой говорить надобно.

—    Ты кто естмь?

—    Зовут меня Звяга сын Воейков, и состою я у головы Разрядного приказа, боярина Григория Борисовича Ва-сильчикова в дьяках. В Разряде неделю не был, быть может, за тобой на Волгу второго гонца послали. Посему сей жбанец оприходуем — и к боярину.

—    Охмелеем, однако, дьяче. Боярин не помилует.

—    Пожалуй, не помилует. Строг, не приведи господь.

—    Да и обносился я...

—    И то верно! Ладно, один день куда ни шло. Пойдем ко мне. Все одно изба моя пуста, один я в печалях пребы-ваху.

До Лубянки дошли благополучно. Ешка после жбанчика захмелел, ноги ставил нетвердо, но Звяга поддерживал его за ремень, коим была подпоясана ряса, и дотянул до избы исправно. Не раздевая, уложил на рундук, сказал:

—    Ты спи, а я все же боярина упредить должен.

Проснулся Ешка под вечер, походил по избе, нашел на

полице полуштоф романеи, опохмелился. Вскоре пришел Звяга, принес новую рясу, кафтан, исподнее белье, камилавку и юфтевые, немного поношенные сапоги. Сели за стол, поели чего бог послал, запили романеей.

—    Завтра с утра велено идти в приказ. Боярин собирает воевод, спрос с тебя будет большой. Место для града отыскал хорошее?

—    Скажи мне, дьяче, неужто в приказе меня по имени знают? Откуда?

—    От государыни Ирины Федоровны. Она боярину сказывала: «Есть-де на Кокшаге подвижник, святой человек— отец Ефим, он-де место для города разведал, землю черемисскую всю исходил и о народе там должен досконально знать». Так что ты в грязь лицом не ударь!

—    Да уж расскажу.

—    Я вот о чем попрошу тебя, отец Ефим, ты бы государыне за меня словечко замолвил.