Данила развернул список с царева указа, подал воеводе:

—    Приказано кузнеца сего мне выдать, и я повезу его в Москву.

—    Но, сколь мне помнится, государыня даровала ему и ватаге прощение. Я сам слышал.

—    А указ на это у тебя есть?

—    Пока нет, но...

—    И не будет! Иринка ныне в опале,

—    Как в опале?!

—    Дело просто. Годунов просватал ее за рымского прынца, а государь об этом дознался. И положил свой гнев на нее и на Годунова. Я сам своими ушами...

—    Нет, Данила свет Гаврилыч, кузнеца я тебе не отдам, пока не получу указа. И его ватажников не отдам.

—    А это тебе не указ?! — Сабуров ткнул пальцем в свиток.

—    Так он же покойным государем подписан десять лет тому. А мне указ Федора Ивановича потребен. Пусть государыня в опале...

—    Смотри, Иван Андреич, не просчитайся. Бунтовщиков покрываешь.

—    Каких бунтовщиков?! Они мне полгорода построили!

—    Тебе ли? Город сей — царев, а тебе-то от них какая корысть?

—    А тебе? О награде за поимку печешься?

—    Плевал я на награду. А о своих мужиках пекусь. И о твоих. Из моих имений за последние полгода более сотни мужиков утекло, вот по таким же ватагам в лесах околачиваются. Если мы им потакать будем — все убегут. И у меня, и у тебя. Твои-то, поди, тоже...

—    Бегут, будь они прокляты, — Ноготков вздохнул.

—    Я бы на твоем месте не артачился. Ты уж в темнице сидел одинова?

—    Ну, сидел!

—    Еще раз сядешь. У Федора Иваныча батюшкин характер проклевывается. Во второй раз он тебя в застенок сажать не будет, а сразу на плаху.

—    Ладно, княже. Дай подумать.

В последнее время Ноготков все чаще стал советоваться с отцом Иоахимом. Старый священник был мудр, много знал, в делах праведных тверже его не было в городе. Правда, любил бражничать, но не во вред делу. Настоятеля церкви, а церквушку деревянную уже построили, и Ешка служил там богу, любили не только стрельцы, но и все черемисы и слушались его неукоснительно. Вечером воевода позвал попа к себе посоветоваться, он знал про кузнеца и ватагу все досконально.

Ешка выслушал воеводу, почесал ногтем в бороде, сказал:

—    Если государыня Ирина Федоровна и в самом деле в опале, то рисковать тебе, княже, пожалуй, не стоит. У кузнеца, да и у наших мужиков, она единственная была защитница. Все иные прочие для них злочинцы.

—    Что же, по-твоему, отдать их Сабурову?

—    Давай, княже, отдадим их богу.

—    Как так?

—    На милость его положимся. Завтра дай Сабурову согласие, пусть берет их, если сможет.

И в ту же ночь Ешка пришел к Илье. Разбудил кузнеца, сказал:

—    Вставай, раб божий, собирай ватагу.

—    Пошто?

—    Снова в лес веди. В санчурские места. Князь Сабуров по ваши души приехал. И защитить вас воевода не сможет.

—    А как же государыня? Ты сам говорил.

—    Она, по слухам, в опале ныне.

—    Ой, боюсь, отче. *Не пойдут люди снова в нети, надоело же. Они только людьми себя почуяли.

—    Скажи — на время. А я днями в Москву подамся, разузнаю все. Мне все одно к митрополиту надобно перед светлы очи встать.