—    Вот-вот! Сдружившись да усилившись, они вместе воровать против меня начнут. Тогда поистине от крепостей пользы не будет.

—    Ты не хочешь понять меня, государь. Я еще ранее сказала — инородцам надобно веру в господа бога нашего единого и неделимого внушить. И того...

—    Добро, добро. Я не спорить к тебе пришел. Это я так, по привычке. Бери под свою руку это дело, строй грады на Кокшаге, на озере Санчурин, на Яран-реке. Церковь святую потрясем, найдем денег и на монастыри, и на храмы. Ищи, посылай наших людей на поселенье, сколь сможешь. Пробуй, испытывай, может, ты и права в мыслях своих, ибо радуешь ты меня смелостью, рвением к государственной полезности, широтой помыслов твоих. Может, и впрямь кротостью многого добиться можно.

—    Спасибо, государь мой, за похвалу. Ранее я думала, что душа твоя ко мне не лежит.

—    Было так, было. И теперь у меня упреки есть к тебе, и немалые.

—    Слушаю тебя, Иван Васильевич.

—    Надумал я державу передать Феде, потому как более некому. Но душа болит у меня. Недолговечен он будет на царстве. Здоровьем хил, духом слаб. Либо умрет, потому как государю железное здоровье требуется, либо сомнут его бояре.

—    Но ты сам сказал — Борис будет рядом...

—    Неродовит он. Вот если бы ты сына родила. Младенцем несмышленым и то он трон укрепил бы.

—    Это все в воле божьей, государь.

Иван поглядел на смутившуюся Ирину, схватил штоф, налил полный бокал вина, выпил.

—    А может, в твоей, душа моя?

—    Как это?

—    Я ж сказал тебе — роди сына. И если Федя немощен — согреши.

Ирина побледнела, встала из-за стола, подошла к окну:

—    Побойся бога, государь! Греха побойся. Слова твои дерзки...

—    Дерзости и греха не боюсь. Бывает, что и согрешить надобно во имя дела государственного. Ответствуй мне, что хуже — оставить державу без пастыря или грехом малым дать царству наследника умного, красивого и крепкого. Да и грех ли это, когда человеки стремятся оставить после себя доброе потомство? Не всяк ли муж и жена его в ночи объятия вершат, и не телесной услады ради, а дабы породить на свет нового человека?

На улице снова зазвенели утихшие было колокола. Ирина, услышав постыдные речи царя, хотела было крикнуть: ♦Позволь, государь, мне уйти!», но какая-то неведомая сила остановила ее. Она сама длинными бессонными ночами думала о грехе, ее дух и плоть требовали материнства, она одна точно знала, что бесплодие — не ее вина. И не крикнула, не ушла, а сказала, не оборачиваясь от окна:

—    То муж и жена, государь, а ты чему учишь?

—    Но как быть, коли муж безъягл и доброго семени дать не может?!

—    Но ты же царевичу отец! — Ирина гневно вскинула голову, повернулась к царю. — Опомнись! Подумай, о чем речь ведешь.

—    Потому и забочусь о вас обоих, что отец! Вот умру я, разорвут вас князья да бояре, и род, что идет от Ивана Калиты, нарушат. Кого вы поставите на пути этой алчной до власти орды?!

В голову жаркой волной ударила кровь. Щеки Ирины пылали. Речи царя волновали ее и пугали одновременно. Ей было стыдно слушать дерзкие слова свекра, но где-то в глубине билась мысль о том, что Иван прав, и если, не дай бог, она впадет в подобный грех, он не осудит ее. Особенно поразили Ирину слова о дьяке Спиридоне. Царь как будто знал, чувствовал, что она неравнодушна к Спиридону. И другая “мысль мелькнула в голове: дьяк после смерти царевича остался не у дел, хорошо бы приблизить его, сделать дьяком при Федоре.