|
Видела она Ивана, правда, издалека, но часто. И постарел, и одряхлел он у нее на глазах. Но сегодня, когда царь вошел к ней в палату, Ирина удивилась. Иван Васильевич помолодел, изменился. Голубая бархатная мурмолка лихо сдвинута набок, глаза блестят, спина распрямилась, на плечах ладно висит малиновый парчовый кафтан, подпоясанный широким зеленым шелковым поясом. Как будто не было жестоких хворей, будто не сгибался царь над гробом царевича, не бил поклоны в Крестовой палате.
— Вот, Иринушка, принимай гостей. Это — отец Ефим, это — матушка Пелагея. Они со мною рядом Казань воевали. Ефим одевал кольчугу, брал меч, а матушка врачевала раненых. Об остальных их достоинствах после скажу. Ешку и Палагу переодели. На космы натянута черная камилавка новая, ряса из сиреневого шелка, тяжелого, бухарского. Ежели такую рясу на базаре продать, то неделю в кабаке сидеть можно. На Палаге внакидку цветная шаль, сарафан и сафьяновые сапожки. Ирина отвесила вошедшим глубокий поклон: — Желанным гостям всякая хозяйка рада, а я так и совсем окрылена радостью безмерной. Садитесь к столу. Чем богата, тем и рада. — Расскажи~ка, отец Ефим, о скитаниях своих, — сказал царь, когда выпили по ковшу браги и закусили. Ешка сдул бражную пену с усов, сырой ладонью погла* дил бороду, начал говорить. — С той поры, как князь Акпарс умер, начались мои походы. — Разве Акпарс умер?! — Давно. — Кого за себя оставил? — В том-то и дело, государь, — никого. Детей у князя не было, а других людей княжеского рода у черемис не оказалось. Ты про него забыл.., — А бояре куда глядели? — Бояре крепости по Волге строить начали, воевод туда сажать, а тем черемисская власть ни к чему. Они сразу инородцев грабить начали, и волнения ныне оттого к происходят... — Что ж, по-твоему, крепости строить не надо было? — Сперва надо было строить монастыри. Ибо оная божья обитель, прости, Иван Василии, что поучаю тебя, являет собой и крепость, и господен храм одновременно. — Погоди, погоди! А монахи, ты мыслишь, будут святым духом жить? Они тех же инородцев... — Разница великая, государь. Воевода приходит и отбирает силой, а в монастырь верующие несут по своей воле. — Ты, сколь я помню, на Докшагу с Шигоней хаживал? — Три года там жил и все места в округе знаю. — Добро. Говори про скитания. Иринушка, ренского нам налей. — Стоит ли, государь? — сказал Ешка, выпив вина.— Был я и во Пскове, был в Новгороде Нижнем, в Казани. И в рясе ходил, и в кольчуге... — Характер у него беспокойный, — заметила Палага.— На одном месте не усидеть ему. Во множестве местов побывали мы, некое житие и забылось совсем. Теперь вот под Москву притопали. — Зачем? Что думаете делать тут? — Да тут к одному месту прибиться хотим. Старость одолевает, государь. Телеса покоя просят. — Ты врешь, баба, — недовольно пробурчал Ешка.— Какая старость?! Когда государь Казань брал, ему было двадцать два, мне тридцать пять. Разность велика ли? Теперь, я вижу, мы снова государю надобны. Ты что думаешь, он нас брагу хлестать сюда позвал? Говори, Иван Васильевич, если надо, мы еще державе послужим. — Вот за эти слова хвалю! А позвал я тебя, отец Ефим, вот зачем. Думаем мы в глуби кокшайских лесов срубить город. |
