Лежа в постели, Иван позвал дьяка Фролова, спросила

—    Зятек твой, Родионко, жив?

—    Жив. Что ему сделается.

—    В шахи играет?

—    Силен, собака. Никто его обыграть не может,

—    А почему я обыгрываю?

—    Так ведь, государь-батюшко, своя голова дороже...

—    Пошли его ко мне. Скажи, что я отныне не царь и голову ему сечь за выигрыш не стану. Хочу истинно свой ум испытать.

Годунов на правах постельничего одел царя в коричневого шелка рясу (отныне Иван не царь, а монах), пере* тянув ее широким кожаным поясом, на голову надел скуфейку, какую носили все монашеские послушники. Богдая Вельский в Сводчатой палате поставил к рундуку етолик с шахматами, привел туда Родиона Баркина- Царь сел на рундук, застланный шкурами, Родион — на стул. Началась игра. Баркин, поверив своему тестю, решил играть честно и каждым ходом прижимал королевскую фигуру в угол доски. Царь сразу почувствовал, что он проигрывает, и чем дальше шла игра, тем больше ошибок он делал. Застучала кровь в висках, учащенно забилось сердце. Стало трудно дышать. И не успел Баркин произнести слово «мат», как Иван вздрогнул, выпрямился и упал навзничь, на рундук.

—    Лекаря! — истошно крикнул Вельский.

—    Духовника! — еще сильнее заорал Годунов.

По палате забегали, засуетились слуги. Баркин стоял бледный.

—    Убирайся ты! — Богдан толкнул его в спину. — Пока жив!

Годунов и Вельский остались вдвоем. Царь хрипел, на губах появилась пена.

—    Что смотришь, Борис, — зашипел Вельский! — Очнется ведь. И тогда нам...

—    Ты сам. Я не могу.

—    Вот мякиш! ЕгЪ надо было придушить сразу после казанского взятия — иное было б дело. Теперь не оплошаем!

—    Ты первый...

—    На плахе будем препираться, не здесь.

Богдан подошел к рундуку, сжал кистями шею царя с двух сторон. Годунов положил ладонь на губы царя, надавил сильно. Иван дернулся, затих.

Вбежал Эйлоф, приложил ухо к груди Ивана, сказал окружившим рундук людям:

—    Финиш.

Пятидесятилетнее царствие Грозного кончилось.

Ирина никогда не верила своему свекору. Пусть в последнее время он называл ее будущей царицей, приблизил к себе — она всегда была настороже. Знала, характер царя изменчив: сегодня он называет тебя дочерью и царицей, а завтра может застричь в монашескую* келью. Даже после поручения заботиться о построении города на Кокшаге она не укрепилась в вере и начала ходить в Разряд только для того, чтобы не огневать государя. И вот теперь свершилось! Ее Феденька провозглашен царем, она царица, и сегодня мужа венчают на престол. Она почему-то совсем не боялась боярских козней, не страшилась превратностей царской власти — перед нею и Федором стоял могучий ее брат. Она верила, Борис в обиду их не даст, да и сама решила помогать мужу во всех его делах неистово. Ирина была сегодня радостна и торжественна.

Был на исходе май, день выдался солнечным, безветренным. Только что отцвела черемуха, и началось теплое, ласковое лето. Царская семья встала рано — началось одевание по чину. Ирину и Федора одевали в разных палатах. Молодого царя раздели донага, но тут вышла заминка. Руководил одеванием Борис Годунов, он повелел вместо льняного белья принести шелковое. В палате было тепло, но Федору почему-то казалось, что он застыл:

—    Озяб я, шурин, — хныкал царь. — Мурашки по телесам бегают. — Он стоял посредь палаты сжавшись, прикрыв ладонями рыжеватый лобок.