— Никакой надежды на будущее?

— Надеюсь, что Людовик XVIII воротится во Францию и нам отдадут конфискованные у нас имения.

— Увы! Баронесса, вы знаете, что эта надежда слабеет ежедневно. Бонапарте, прежде бывший генералом, сделался консулом, потом первым консулом, говорят, он будет императором. Вы, вероятно, не из числа тех, которые верят, что он намерен отдать корону Бурбонам.

Баронесса отрицательно покачала головой.

— Если так, то повторяю: что вы будете делать через пять или шесть лет?

Баронесса вздохнула и ничего не отвечала.

— Вашей дочери четырнадцать лет, — проговорил Дюваль.

Баронесса отерла слезу.

— Через два-три года надобно подумать о том, как ее пристроить.

— О! Дорогой господин Дюваль, — вскричала госпожа Марсильи, — не говорите об этом! Когда я думаю о будущности этого ребенка, я начинаю сомневаться в Провидении.

— Вы не правы, баронесса, должно надеяться, что Бог, посылая своих ангелов на землю, не покидает их; она понравится какому-нибудь молодому человеку, который сделает ее богатой, счастливой и уважаемой в свете.

— Увы, дорогой Дюваль, Цецилия бедна, а привязанности редки; притом кто придет сюда за нею? Мы живем здесь десять лет, а вы и Эдуард были единственными мужчинами, входившими в наш дом. Кстати, дорогой Дюваль, извините меня, я забыла спросить вас о вашей супруге и сыне. Каково здоровье госпожи Дюваль? Каков Эдуард?

— Оба, слава Богу, здоровы. Эдуардом я доволен. Он славный малый, баронесса, за него я могу поручиться, как за самого себя, и он, я уверен, составит счастье своей жены.

— У него будет перед глазами пример отца, — сказала, улыбаясь, баронесса, — и он последует ему. Да, вы нравы, девушка, которая выйдет за Эдуарда, будет счастлива.

— Вы так думаете, баронесса? — живо спросил Дюваль.

— Конечно. Почему бы я говорила то, чего не думаю!

— О! Я думал, что вы мне сказали это для того только, чтобы что-нибудь сказать или доставить мне удовольствие.

— Нет, я вам отвечала согласно своим убеждениям.

— Ах! Ваше уверение меня очень радует, оно придает мне смелости, баронесса; признаюсь, я пришел с намерением поговорить с вами об одном предположении. В Лондоне оно казалось мне всего проще, но, приближаясь к Гендону, я понял все, что было в этом предположении смелого, дерзкого, скажу даже — смешного.

— Я не понимаю вас, господин Дюваль.

— Это доказывает, что мое намерение бессмысленно.

— Постойте, — продолжала баронесса, — кажется, я…

— Вы улыбаетесь, это меня успокаивает, я вам сказал, что Цецилия составила бы счастье мужчины, вы мне сказали, что Эдуард составит счастье женщины.

— Господин Дюваль…

— Извините, баронесса, извините меня, я знаю, что моя смелость велика; не подумайте, что я забываю расстояние, нас разделяющее, но, когда я вспоминаю случай, сблизивший людей, как мы, настолько далеких друг от друга, то начинаю надеяться, что этим Провидение хотело почтить и благословить мое семейство. Притом, баронесса, это было бы, не говоря о моем состоянии, которое я вам предлагал несколько раз, хорошо во многих отношениях; вы знаете, что торговля уважается в Англии. Мой сын будет банкиром. О! Боже! Я знаю, как ничтожно для дочери баронессы де Марсильи и внучки маркизы де ла Рош-Берто имя Эдуарда Дюваля; я желал бы, чтобы он был герцогом и миллионщиком; он бы предложил вашей дочери и то, и другое, как теперь предлагает триста или четыреста тысяч франков, составляющих наше богатство.

— Да, я плачу, дорогой господин Дюваль, потому что ваше предложение и особенно способ, которым вы его высказываете, тронули меня до глубины души; если бы решение зависело от меня одной, я бы протянула вам руку и сказала бы: «Ваше предложение не удивляет меня, и я согласна», — но вы понимаете, что я должна говорить с матушкой.