— Два трупа! Два! Агенты какие-то… Да я их в глаза не видел! Я же работаю всего ничего, а их кокнули черт знает когда, гораздо раньше, чем я появился. Ничего ж не сходится!.. А потом, еще неизвестно, может, они живы… Следователь все допытывался у меня, куда я трупы засунул. Значит, не нашли.

— Почему не говорил это там? — недоуменно спросил немец. — Почему молчал?

— Да что толку? Он все равно не верит. Ни одному моему слову не верит. Чуть ли не смеется в лицо, мол, давай-давай, вешай мне лапшу на уши…

Кунце понял и про лапшу, задумчиво закивал, обхватив подбородок ладонью.

— А что адвокат?

— А что адвокат? — махнул рукой Чернов. — Начинающий еще, мальчишка совсем, ему бы в баскетбол играть… На хорошего-то у меня денег нет. — И грустно улыбнулся. — Были бы, если б я их не сдал, на свою голову. Знаешь, мне иногда и самому уже начинает казаться, будто я бандит какой. Все на тебя смотрят как на бандита, вот и… привыкаешь, одним словом. Странно, да?

— Психология, — пожал острыми плечами немец.

— А я ведь не верил, что невиновного могут засадить! — Григорий подсел к Хайнцу и не заметил, как начал дергать его за полу рубашки. — Где-нибудь на Западе — понятное дело, но чтобы у нас! Читал в газетах и не верил! Смотрел кино и не верил! Слышал рассказы и не верил! А теперь сам, на своей шкуре, убедился… Вот и мне теперь не верят… Замкнутый круг…

— Тебя реабилитируют посмертно, — иронично хмыкнул Кунце.

— Ну и шуточки у тебя! — в сердцах сплюнул Чернов. — Прям как у фашиста!

— Наин, мой дедушка не любил грубые шутки.

— А при чем здесь… — Тут до Григория дошло, и глаза его удивленно округлились. — Он у тебя фашистом был?

— Фашизм — идеология, — назидательно произнес Хайнц. — Плохая идеология. А мой гроссфатер защищал свою родину. Он был патриот.

— А в каких войсках, на каком фронте?

— На Востоке. Гроссфатер работал в СС.

— Работал? Да там же… Там же одни…

— Найн, Гриша, ты не прав, — Кунце мягким! взмахом руки прервал Чернова. — Я знать, вы, русские, думаете об СС не очень хорошо…

— Мягко сказано, блин. — Григорий невольно отшатнулся от Хайнца. — Они же звери! Убийцы! Оки же людей тысячами…

— Есть плохой человек, а есть хороший. Плохой убивает без войны. Хороший не может убить на войне.

— Слышали-слышали!.. Разумеется, твоему дедульке неохота было признаваться, когда вы войну проиграли. Вот и корчит теперь из себя праведника, а сам…

— Он уже в земле. Семнадцать лет прошло, — понурил голову Кунце. — Он не корчил. Он говорил мне, что убивал. Много убивал. Он работал на фронте, на передовой.

— Надо же! — возмущенно хлопнул себя по коленям Григорий. — Он еще и хвастался! Ребенку хвастался, тварь такая!

— Найн! Он не хотеть вспоминал! — Хайнц разволновался и оттого начал безбожно пугаться. — Это было невыносимо для гроссфатер! Невыносимой него выхода не было! Не было!.. Он говорить, что это трудно — шиссен… м-м-м… стрелять. Это очень трудно. Он приходить с война белый!

— Седой?

— Я-я, седой! А ему было двадцать пять лет! Совсем седой! Он верил в Бога! Это война! Нет правого, нет виноватого! — Немец с обиды закусил губу. — Вот ты, Гриша, ты! Ты арбайтен полицай, так?

— В милиции.