— Простите, это вы прокурор? — подскочил к ней юркий молодой человек с озабоченным лицом, сжимавший в руках блокнот и карандаш.

— Простите, а в чем дело? — в тон ему отвечала Клюева.

— Газета «Московский комсомолец», отдел уголовной хроники. Два вопроса для нашего издания…

— …и ни одного ответа, — подхватила Наташа. Молодой человек оскалился в улыбке и, кажется, вовсе не счел себя обиженным.

— Я хотел бы знать мнение обвинительной стороны, — затараторил он, заглядывая в свои записи. — Адвокат подсудимого сказал, что надеется выиграть процесс…

— «Надежды юношей питают».

— Насколько мне известно, картина преступлений восстановлена в мельчайших подробностях, и попытки защиты поставить под сомнение вину подсудимых вряд ли приведут к положительному результату.

— Я не поняла, в чем вопрос.

Молодой человек задумался, а затем вдруг резко поменял тему:

— Не могли бы вы обозначить мотивы, которыми руководствовались обвиняемые при совершении своих деяний?…

— Насчет мотивов — это не ко мне, — отрезала Наташа. — Хотя я могу высказать личное мнение. Все начинается в тот момент, когда человек ставит деньги выше всех радостей жизни. Не поймите превратно: деньги — это хорошо, особенно когда они есть, но нельзя же думать только о них!..

— Минуточку, — пробормотал корреспондент, лихорадочно внося записи в блокнотик, — вы мне подсказали замечательную идею для заголовка: «Деньги — это очень хорошо, особенно когда они есть». Обязательно использую!..

— И не забудьте прислать гонорар, — без тени улыбки произнесла Наташа и пошла прочь по коридору, оставив собеседника стоять с открытым ртом.

Зал судебных заседаний был полон.

Клюева с удивлением оглядывала собравшуюся публику, пытаясь определить: неужто все эти люди — просто зеваки, охочие до уголовных сенсаций?

Публика негромко переговаривалась между собой, сохраняя на лицах чинное выражение, и ожидала главного.

Открылась небольшая, крашенная грубой коричневой краской дверца, и первым появился конвоир с каменным лицом.

За ним следовали обвиняемые.

Наташа впервые увидала их вживую, а не на плохого качества тюремных фотоснимках. Она с жадностью вглядывалась в их сумрачные лица.

Ярошенко, бывший начальник отделения милиции. Долдон, определила для себя Клюева, в лучшем случае — более или менее сносный исполнитель чужой воли.

Калинин. Мальчишка, позарившийся на большие деньги и решивший: раз начальник ворует, значит, и мне все простится.

Леонтьев. Себе на уме. Вероятно, если бы не эта история, был бы кандидатом на должность начальника в случае ухода Ярошенко на другую службу.

Чернов появился последним. Сначала Наташа увидела глаза, блеснувшие за плечами Леонтьева, и против воли поежилась. Что-то страшное было в этом озлобленном взгляде, почти звериное. Глаза горели на осунувшемся лице, как два угля.

Ничего себе, пронеслось в голове прокурора, да ведь он даже не находит нужным скрывать, как ненавидит всех и вся, и готов растерзать каждого…

С подобным поведением обвиняемого в зале суда она сталкивалась впервые.

Чернов оглядел зал и опустил голову.

«Но где же я его видела?» — снова промелькнула мысль.

— Прошу встать, суд идет.

Наташа невольно усмехнулась, увидев разочарование на лицах собравшихся, когда вместо представителя Фемиды в зал вкатилась вертлявая Самулейкина.

— Прошу сесть.

Самулейкина вскарабкалась на высокое кресло, и Наташа увидела, что ее ноги не достают до пола.