— Вы имеете в виду историю с шереметьевскими контрабандистами? — спросила Наташа.

— Понимаешь, Наташенька, — уклончиво произнесла Клавдия, — я ведь не один раз говорила с Игорем Порогиным на эту тему… И мне думалось, что картина преступления очевидна, а появление этого самого Чернова со взяткой рассеяло последние сомнения. Однако…

— Да? — нетерпеливо поинтересовалась Клюева.

— Меня тревожит, что слишком все гладко получилось, одно к одному.

— Простите, Клавдия Васильевна, но не вы ли убеждали меня, что организованная преступность — это конкретные люди и не надо усложнять. Помнится, целый спич произнесли по этому поводу.

— Произнесла, — согласилась Дежкина, — не отказываюсь. Но ведь я говорила ВООБЩЕ, а дело о контрабанде рассматривается В ЧАСТНОСТИ. Поначалу я была уверена, что организатором шайки является именно Чернов, а теперь… Может быть, Игорь перестарался? Больно много улик…

— Так ведь это хорошо.

— С одной стороны — хорошо, а с другой — настораживает.

— Чернов во всем сознался.

— Ну и что? — произнесла Клавдия бесцветным тоном, а затем внезапно перевела разговор на другие темы и вскоре быстренько распрощалась.

Если бы Клавдия Васильевна могла сейчас взглянуть на подсудимого Чернова, мрачно выслушивавшего юридические дефиниции касательно его дела, то и у нее отпали бы всякие сомнения.

Теперь он поднял голову, и губы его кривила мрачная усмешка.

Когда перечислялись совершенные им преступления, он непроизвольно кивал, словно бы подтверждая справедливость сказанного.

Затем глаза его скользнули по разглядывавшей конвоира Самулейкиной… и Наташа рефлекторно поспешила опустить глаза. Дело в том, что Чернов теперь глядел в упор на нее.

Встречаться взглядом с подсудимым у Наташи не было ровным счетом никакого желания.

Когда же она вновь позволила себе взглянуть в сторону скамьи подсудимых, Чернов уже смотрел в зал.

Ей показалось, он выискивает какое-то конкретное лицо.

Клюева проследила за его взглядом и обнаружила среди публики высокого, коротко стриженного молодого мужчину в черном костюме и галстуке.

Мужчина внимательно смотрел на Чернова.

«На сына не похож, — решила про себя Наташа, — может, какой-нибудь родственник?»

Внезапно мужчина сделал движение головой и посмотрел на прокурора в упор.

Наташа даже не успела спрятать глаза. Так они смотрели друг на друга, и вдруг мужчина, улыбнувшись, приветственно кивнул Клюевой.

Это было чересчур.

Нахмурившись, Наташа принялась рыться в бумагах. Ни разу в течение нескольких долгих часов она не взглянула на публику и позволила себе оглядеться лишь в тот момент, когда секретарь объявила, что заседание откладывается до завтра.

Мужчины в костюме и галстуке не было.

…Публика, галдя, вываливалась из дверей зала суда и торопилась, звеня номерками, в гардероб.

Глядя со стороны, можно было подумать, будто завершился театральный спектакль и зрители, обсуждая увиденное, торопятся по домам.

Все-таки есть какая-то непристойность в том, что зеваки проникают на слушание уголовного дела, относясь к нему как к развлечению, способу пощекотать нервы; и ужас, написанный на лицах, когда в зал вносятся окровавленные вещдоки, носит восторженный характер. Трагедия превращается в зрелище.

Так рассуждала Наташа, спускаясь вниз по лестнице, когда лицом к лицу столкнулась с преградившим ей дорогу незнакомцем. Она даже вздрогнула от неожиданности.

Это был высокий молодой человек в черном костюме, тот самый, который дружески кивнул ей в зале суда.