– Вот бинты, – сказала она непринужденно. Подойдя к Тревельяну, Равенна положила рулоны прокипяченного полотна на тяжелое бархатное покрывало. Ниалл уже снял испачканную кровью рубашку и ждал, когда она приступит к делу.

Увидев его полуобнаженным, Равенна затрепетала. Грудь графа была покрыта светлыми волосами, кожа оставалась молодой и гладкой. Ей захотелось провести по ней пальцами, как делала она в предыдущую проклятую ночь. Она попыталась мысленно отстраниться от тела Тревельяна, самым хладнокровным образом приписав его молодое сложение многолетним занятиям верховой ездой и охотой. И все же, как ни пыталась она быть разумной и не сдаваться этому притяжению, чувства вновь и вновь подводили Равенну. Она придвинулась к Тревельяну, и трясущиеся ее руки выплеснули воду из тазика, который она держала. Ниалл поднялся, чтобы забрать у нее тазик, и вода еще раз брызнула на шерстяной ковер. Равенна бросила под ноги полотенце и постаралась сосредоточиться на кровавых пятнах на руке графа.

Но – как она и опасалась – эта телесная близость действовала на нее. Она никак не могла перестать изучать Тревельяна. Его светлые, даже серебристые волосы были гладко зачесаны назад, к затылку, что весьма шло Ниаллу. Строгость прически лишь подчеркивала классический профиль и холодную красоту глаз. В молодости его, наверное, считали красавцем, но теперь, в зрелые годы, мальчишеская миловидность огрубела и вызрела; и откровенно говоря, таким он больше нравился ей. Он выглядел истинным мужем. Равенна робко вдохнула и выдохнула темный и чувственный запах его тела. От Ниалла пахло мужчиной.

Граф дернулся, и на щеке его вспух желвак. Поглядев вниз, Равенна поняла меру своей небрежности. Засохшие бинты прилипли к коже, а она попыталась отковырнуть их как картофельную кожуру.

Пробормотав извинения, она погрузила полотенце в воду, чтобы намочить прилипшие повязки. Ниалл молча покорялся ее заботе и расслабился только тогда, когда она обмотала его руку свежим полотном и завязала узел.

– Так будет лучше, – негромко шепнула она, подняв глаза к его лицу.

Взгляд Тревельяна обратился к ее локону; блестящая, воронова крыла прядь спускалась на грудь Равенны. После купанья она не стала закалывать волосы, и теперь они рассыпались по плечам. Директриса Веймут-хэмпстедской школы ненавидела их и то и дело твердила, что непокорная грива только служит лишним свидетельством ее греховного ирландского происхождения. И когда волосы оказывались не в должном виде расчесанными и заколотыми, Равенна получала столько затрещин, что теперь даже сама не верила их числу.

Но Тревельян – нетрудно понять – был в восхищении. Он прикоснулся к пряди едва ли не с преклонением. Не смея даже вздохнуть, она замерла, покоряясь прикосновению; пальцы его скользили по локону, гладили ее грудь, вызывая в ней чувственный трепет.

И тут он привлек ее к себе.

– Не надо, – жалобно пробормотала она, едва не прикасаясь к его губам своими.

Тревельян явно не намеревался обращать внимания не ее протест. Рука его на затылке Равенны напряглась, другая рука обхватила ее талию, привлекая к себе меж раздвинутых колен.

– Не надо… умоляю вас… – Она расплакалась, ненавидя себя за то, что тает перед ним, и презирая за хлынувший поток слез.

Неловким движением, словно все члены его одеревенели, Тревельян неторопливо и неохотно выпустил Равенну. Но глаза его ни на йоту не отклонились от ее глаз. Между ними шло не требовавшее слов общение. Страстное желание, одолевавшее графа, было очевидно Равенне. Английский джентльмен, он заставил себя остановиться по ее просьбе, но как кельт, воин, чьи предки считали Ирландию своей и плясали перед языческими божками, он был взбешен отказом. Женский инстинкт немедленно подсказал ей, что все последствия грядущего гнева падут на ее голову.