Но теперь, оставшись наедине с собой в незнакомой гостинице на дороге в Антрим, она покорилась неизбежным воспоминаниям.

Затрепетавшая рука опустила стеклянное перо. Оно оставило чернильное пятнышко на чистой странице. Внезапно, не желая такого сравнения, она обнаружила, что страница могла бы напомнить ей простыню на постели Тревельяна, если бы только чернила были красными.

Равенна отодвинула кресло, скрипнувшее по блестящему деревянному полу. Пусть на это уйдут месяцы, но она изгонит из памяти воспоминания о той ночи. Она все еще не могла поверить тому, что подобное вообще могло произойти. Более того, весь день и большую часть прошлой ночи она потратила на отрицание случившегося. Просто мгновение высшей напряженности между нею и Тревельяном каким-то образом преобразовалось в страстный порыв. Когда они были внизу на лестнице, Тревельян выглядел так, будто собирался избить ее. И вдруг оказалось, что он целует ее и сама она… что ж… сама она отвечает ему поцелуем.

Равенна закрыла глаза, пытаясь прогнать возникшую в памяти картину. Она не любила Тревельяна, более того – едва знала его. Свое влечение к графу Равенна никак не могла объяснить, однако ей никогда и в голову не приходило, что оно заставит ее расстаться с собственной честью. А потом еще и с гордостью. Она не могла поверить во все, что произошло. Ее прямо-таки трясло оттого, что это, оказывается, Тревельян заботился о ней все это время, причем с ведома и согласия Граньи. Ужас перед тем, насколько она обязана графу, уступал лишь ужасу перед его умением манипулировать людьми. Он даже сумел уговорить ее драгоценную бабушку, любившую свою внучку больше, чем кто-либо на этот свете, расстаться с ней и отослать на долгие годы в проклятую английскую школу. Ниалл отмерил кару железной рукой. И час от часу пережитое ею потрясение превращалось в гнев. Временами она принималась корить себя и даже удивлялась своей реакции на откровение. Все очевидно. Участие Тревельяна в ее жизни объясняло многое.

Но только не случившееся вчера ночью.

Опершись руками о подоконник, Равенна принялась наблюдать за парой мальчишек, пытавшихся поймать на заднем дворе курицу, вовсе не желавшую превращаться в завтрашний ужин. Выходки ребят развеселили ее, но тем не менее не сумели избавить от черных мыслей.

Понять случившееся она могла не более, чем забыть его. Даже дьявол не мог бы заставить ее сделать то, что совершила она прошлой ночью. Так почему же она сдалась? От одиночества? Или от разочарования? Или же просто потому, что она – слабая женщина… легкая жертва для любого, кто сумеет взять ее силой?

Равенна рада была бы поверить в то, что справедливо последнее предположение. Оно, по крайней мере, снимало бремя ответственности. И все же затаившийся в глубине сердца страх говорил ей, что это не так. Она могла подчиниться не всякому мужчине… Выходит, на нее воздействовал лишь один человек на свете: Тревельян. Выходит, он способен заставить ее желать буквально чего угодно. И это ужасало.

От мысли о происшедшем желудок сжимался в комок. Но отрицать было трудно, скорее невозможно. Она не сомневалась в том, что Малахия не мог бы преуспеть с ней в постели. Тревельян, напротив, обладал властью над нею.

Равенна стиснула зубы. Единственным возможным решением было признать эту власть и не допускать ситуаций, способных вновь подчинить ее Тревельяну. Теперь она уже могла мыслить здраво и видела опасность. Никаких взаимоотношений с Тревельяном. Он не просто слишком опасен – он стоит в обществе неизмеримо выше ее. Кроме того, он не в своем уме. Обстоятельства их путешествия полностью подтверждали это. Он надеялся удержать ее в плену; даже одна мысль об этом была абсурдна. Она уверилась в том, что отдать свое сердце такому могущественному и влиятельному господину было бы чистейшим самоубийством.