— Вот, — я растопырил пальцы левой руки, — пересчитай, если хочешь.

Умник молчал, а его любопытные дружки подошли поглазеть. Я продолжал молоть чушь, изо всех сил стараясь разрядить обстановку.

— Слушай, мне просто надоело, что все пялятся. — Я подозвал бармена и заказал выпивку для всей компании. — Я плачу, развлекайтесь, мальчики.

Уходя, я слышал, как они смеются и переговариваются, но было уже всё равно. Желудок, «посаженный» аспирином много лет назад, будто огнём горел, по пищеводу поднималась желчь, в голове с гулом отдавалось каждое раболепное «сэр», произнесённое мной за два года в колонии.

Я поехал в Голливуд, в клубе Борднера сделал четыре дорожки, а потом долго шёл пешком. Через некоторое время адреналин уничтожил все следы кайфа, и я подзарядился снова.

* * *

Изящный поворот — и Голливуд встречается с бульваром Сансет. Неужели я так далеко зашёл? Безмятежный покой первых четырёх дорожек выветрился, левая рука дёргалась, в глаза лезли невидимые мошки. Громко, слишком громко разговаривая сам с собой, я соколом парил на тёплом потоке воспоминаний, однако далеко внизу кипел огромный резервуар ненависти, от потоков ядовитого пара вылетали заклёпки и трещали швы. Истеричное «Сука!» оглашало тёплый августовский вечер. Туристы, бомжи и бродячие музыканты удивлённо оборачивались, и, несмотря на приличную одежду, меня запросто могли остановить, обыскать, заковать в наручники и спрятать за решётку.

Ноги жутко гудели. Машину я нашёл в конце Чероки, то есть за целый квартал от бара Борднера. На обратной дороге я заправлялся несколько раз. Заходил в таксофонные будки, делая вид, что звоню, или щёлкал зажигалкой. Закрывал пузырёк рукой, подносил к носу и жадно вдыхал белый порошок. Отвлекающий манёвр и незаметное движение. Во рту пересохло, сцены совсем недавнего прошлого кружатся перед глазами, словно перья распоротой на ветру подушки.

Я согрелся, хотя руки всё ещё дрожали. Машина, салон… надо же, не почувствовал, как прямо в замке зажигания сломал ключ! Попробовал вытащить обломок пальцами, но он накрепко застрял. Ничего, остроносыми плоскогубцами за пять минут вытащу, жаль только, они у меня дома, а не с собой. Запасной ключ в пепельнице, стоящей на винном ящике у двери. Но где эта дверь? На какой улице? Перебрав в уме все возможные имена и адреса, так и не вспомнил, где живу и под каким именем. Вроде бы я Пол. А фамилия? Почему-то имя ассоциировалось с моими бывшими квартирами: Пол Риджкрест? Пол Лос-Фелис-Гарденз? Не знаю, не могу вспомнить. А где бумажник? В коричневом кожаном рюкзачке вместе с вещами и зубной щёткой. Я оставил его в баре… в каком?

Кофейня «У Белоснежки» в самом конце Голливуд-бульвара. Я заказал четыре яйца всмятку, тост из цельнозернового хлеба, тост из белого хлеба, картофельные оладьи, томатный сок, апельсиновый сок, кофе, холодный чай, бекон, булочки, порцию ветчины и стакан воды. Смотрю на целую гору еды и не знаю, что с нею делать. Заказать заказал, а в горло ничего не лезет, хоть в уши набивай. Мой желудок за тысячи миль отсюда!

Смотрю на еду. Мятая футболка пахнет бензином и кремом для обуви, совсем как в салоне моей машины! Где я её отхватил? Понятия не имею… Но то, что утираю ей текущую из носа кровь, означает: подаренная Натали сорочка, джинсы и яйца всмятку залиты густой тёмнокрасной жидкостью. На белоснежной салфетке алые капли Роршаха — две дерущиеся собаки, попавший в банку жучок. Я попытался остановить кровотечение, однако нервы были на пределе, пришлось, запершись в туалетной кабинке, снова приложиться к пузырьку. Вдохнул сладковатую пыль, и в слизистую впились микрочастицы стекла. Сполоснул лицо холодной водой, прижал к носу футболку. Левую руку сводит всё сильнее, и футболка то и дело падает на пол. Плевать на шестой палец, нет никаких сил его прятать! Нужно поесть, срочно нужно поесть…

«Сэр, если вы не уйдёте, мне придётся вызвать полицию».