Дверь в мою комнату была закрыта. Не знаю только, почему из-за этого мне стало не по себе – я точно не обнаружу там труп. Обругала себя за тревожность и повернула старинную латунную ручку, чтобы открыть дверь.

Сквозь кружевные занавески струился лунный свет, сверкая на палисандровом лакированном комоде, отчего тот напоминал мороженое в карамельной глазури. На толстом рубиновом ковре остались полосы от пылесоса, кровать была заправлена, а подушки взбиты. Я ждала, что в комнате будет пахнуть водой в застоялом пруду, учитывая, что она пустовала с моего приезда прошлым летом, но я вдохнула освежающий запах лимонного моющего средства. Я чуть не рассмеялась. Ну конечно, мама содержала мою комнату в идеальном порядке. Все, к чему она прикасалась, было идеально. Не считая меня.

Я плюхнулась на кровать и закрыла глаза. Лежа я ощутила легкую качку от точно рассчитанной дозы виски в крови. Еще чуть-чуть, и закружится голова, а было б меньше, и я занялась бы саморазрушением. В последнее время у меня хорошо получается выдерживать дозу, но в моей сумке лежит бутылка, на случай если понадобится догнаться. И, качаясь по волнам на плоту из виски, я вспоминала, как мы узнали, что меня приняли в Стэнфорд. Мама так мной гордилась. Даже сделала торт «Красный бархат» со сливочным кремом. Она никогда не пекла торты, даже на дни рождения, их покупали в магазине и раздавали на бумажных тарелках. Но тут я наконец-то добилась чего-то такого, что ради этого можно даже запачкать кухню. Конечно, я все равно не заслуживала этот торт. Потому что, несмотря на диплом, ничего не достигла – все шесть лет после выпуска только иногда подрабатывала репетитором и редактором. Вряд ли о таком успехе мечтала мама.

Я открыла глаза и уставилась в потолок. Прямо над головой светила крохотная звезда. Когда-то они покрывали весь потолок. Мама заметила их только через неделю и, конечно, немедленно заставила убрать. Но одну я оставила. Мой первый бунт.

Я глядела на свою личную Полярную звезду, размышляя: если мама оставит дом мне, стану ли я здесь жить? Чарли дом точно не нужен, хотя он определенно больше подходит для семьи, чем для одиночки вроде меня. Но, может, здесь я наконец-то обрету себя? Мне нравятся зазубренные утесы и холмы севера Калифорнии, но Лос-Анджелес всегда был моим домом. Я любила роскошь Беверли-Хиллз, напор Голливуда, лоскутную предсказуемость жилых районов. К тому же здесь остались друзья, которые достаточно давно со мной знакомы и понимают, что я еще не на дне, а только двигаюсь в этом направлении.

Я закрыла глаза и стала ждать погружения в сон. Гул виски в крови ослаб. На тумбочке у кровати стояла бутылка, только руку протянуть. Но я сдержалась. Может, если никто не станет напоминать о моих неудачах, я наконец-то впервые в жизни не буду чувствовать себя никчемной.

Мою уверенность в себе мама начала подрывать в пятом классе. Положив начало долгой традиции – контролировать нас с братом с помощью денег, мама решила выделить нам мелочь на карманные расходы. Каждое воскресенье она ставила перед нами два кувшина с мраморными шариками. Шарики Чарли были небесно-голубого цвета. А мои – черные. Каждый шарик равнялся двадцати пяти центам. Мы оба получали по двадцать шариков – эквивалент пяти долларов. Это наши шарики, так говорила мама. Все до единого. Но только если за неделю мы ничего не натворим, иначе их лишимся.

Психологи, да и кто угодно, объяснят – боль от потери того, что уже якобы твое, гораздо сильнее, чем если ты просто не получил желаемого. Эти мраморные шарики лежали перед нашим носом, как мясо перед клеткой голодного льва.