|
Эти мраморные шарики лежали перед нашим носом, как мясо перед клеткой голодного льва. Мы пожирали их глазами. Но каждый раз, когда не достигали идеала – забыли заправить кровать, получали плохую оценку на контрольной, съедали конфету до обеда (или после), мама показательно убирала шарик из кувшина. Это была самая страшная пытка. Я жила в постоянном страхе сыграть неверную ноту, неправильно произнести слово, растолстеть или покрыться прыщами. Когда мы подросли, каждый шарик стал стоить уже доллар, и страх только усилился. Кто знает? Может, благодаря этим шарикам я поступила в Стэнфорд? Или из-за них превратилась в неудачницу.
Мамина смерть положила конец чему-то. А значит, стала началом для чего-то другого. Что-то шевельнулось у меня внутри. Не знаю точно, но, может, надежда? Лежа в темноте, я представляла надежду в виде птицы, которая сидит на краю гнезда и смотрит на простирающуюся внизу землю. Может, когда веревка комплекса неполноценности, которую мама намотала мне на шею, наконец-то сорвана, я позволю этой птичке летать? А если нет, всегда есть виски.
Глава 26. Чарли
– Как она выглядела? – спросила Марсела, как только взяла трубку. Я услышал плач ребенка – такое часто случалось, когда мы клали его утром поспать. Он был ранней пташкой, просыпался на заре, а к девяти утра уже уставал. Кошмарное расписание, но жена настаивала, чтобы он сам «говорил нам о своих потребностях», и мы не должны принуждать его к другому распорядку. – Я ее не видел, – признался я, пытаясь завязать галстук. Я не носил его со дня свадьбы и понятия не имел, как его завязывать. – Она не хотела, чтобы на нее смотрели. – Она хотела, чтобы ты помнил ее здоровой и энергичной, а не бледной и сломленной. Так оно и лучше. В горле встал комок. – Да, – выдавил я. Наши с мамой отношения были напряженными, но никто не должен умирать в одиночестве. – Чарли, – сурово сказала Марсела, – я запрещаю тебе взваливать ответственность за ее смерть на себя. То, о чем она тебя просила, просто безумие! – Я и не взваливаю на себя ответственность, – солгал я. Ведь признание в том, что мама умерла так рано из-за меня, означало, что я возлагаю вину и на Марселу, а у меня не было настроения ссориться. – Мне просто хотелось попрощаться, – добавил я, чтобы объяснить свои слезы. – Она сама тебя оттолкнула, – напомнила жена. – Это она попрекала тебя за самое что ни на есть разумное решение. Не знаю, не было ли неуважением, что с маминой жизнью попрощались так быстро – на рассвете тело отправили в похоронное бюро, на следующее утро в десять похоронили, а завещание огласили в одиннадцать; ни поминальной службы, ни оркестра. Это напоминало ее вечеринки в саду, всегда проходящие по четкому расписанию, отчего повеселиться на них было невозможно. Помню отпечатанное меню: бар открывается в 17.30, закуски разносят с 17.45 до 18.30, гости рассаживаются в 18.45, речи произносят в 18.50… Она ничего не оставляла на волю случая. Может, даже в похоронное бюро позвонила сама, чтобы забрали ее тело. Я представил, как она говорит: «Я плохо себя чувствую, похоже, к завтрашнему утру скончаюсь, и если я вам не позвоню, пришлите кого-нибудь ко мне домой, чтобы тело не успело провонять. Войти можно через сад, я оставлю заднюю дверь открытой». – Если б она брала в расчет твои чувства, то поняла бы, что для тебя важнее собственная семья, – сказала Марсела, а потом уточнила: – Твои дети. И это было справедливо. Я знал, что мама на меня злится. Если она решила наказать меня, умерев в тот момент, когда мы отдалились друг от друга, я должен радоваться, что она не придумала ничего страшнее. |
