— Ну, так кто же он?

— Он занимал пост атташе при персидской миссии, или какой-то другой значительный пост, и выдал государственную тайну. Или совершил похожее преступление. Его должны были приговорить к смерти, но у него оказался покровитель, так что остановились на отстранении от должности и палочном наказании. Его имя Дауд Арафим.

Случайно оказалось, что цирюльник из Ютербога знал этого человека. Теперь у меня словно пелена с глаз спала. Я увидел его в Исфагане, на площади Альмай-ден-Шах, где его привязали к спине верблюда, чтобы доставить в качестве пленника в Константинополь. Очень недолгое время мой путь совпадал тогда с этим караваном. Так случилось, что и он меня видел, а теперь, видимо, вспомнил.

— Благодарю тебя, Хамсад, за сообщение. Разумеется, пока больше никому не говори об этом.

Теперь меня нисколько не беспокоила мысль, что Абрахим будет жаловаться. Не знаю, как эта мысль пришла ко мне, но я никак не мог избавиться от подозрения, что с Барудом эль-Амасатом, продавшим ему Зеницу, Абрахим познакомился не только при покупке девушки. Абрахим был разжалованным чиновником, потом оказался в плену, был присужден к наказанию, а теперь выдает себя за мамура, владеет большим состоянием — над этими обстоятельствами я крепко задумался.

Я решил никому не говорить о сообщении цирюльника, чтобы Абрахим не заметил, что его раскусили.

На ближайшей стоянке нам надо было высадить матросов, нанятых выше шелляля, поэтому наш корабль пристал в берегу.

— Бросим якорь? — спросил я рейса.

— Нет. Я отойду сразу, как только люди покинут судно.

— Почему?

— Чтобы избежать встречи с полицией.

— А Абрахим?

— Он сойдет на берег вместе с матросами.

— Я не боюсь полиции.

— Ты чужой человек в стране и находишься под защитой своего консула. Значит, тебе ничего не сделают… А!

Последнее восклицание относилось к лодке с вооруженными мрачными людьми. Это были хавасы, полицейские.

Лодка пристала к нашему борту, и все сидевшие в ней поднялись к нам на палубу еще прежде, чем мы достигли берега. Команда сандала, тоже высадившаяся здесь, рассказала о том, что Абрахим утонул в шелляле, а также сообщила о похищении женщины. После этого старый рейс Халид бен Мустафа, как мы позднее узнали, впопыхах прибежал к судье и произнес такую пламенную обвинительную речь против меня, убийцы из числа неверных, мятежника, разбойника, бунтовщика, что я, в сущности, должен был бы быть безмерно довольным уже тем, что меня просто повесят.

Поскольку во многих восточных странах правосудие редко принимает во внимание документальные доказательства, то при судебных разбирательствах поступают чрезвычайно быстро и просто.

— Кто рейс этого корабля? — спросил полицейский начальник.

— Я, — ответил Хасан.

— Как тебя зовут?

— Хасан Абу эль-Рейсан.

— Находится у тебя на борту некий эфенди, хаким, неверный?

— Вот он стоит. Его зовут Кара бен Немей.

— А есть ли на твоем судне еще и женщина по имени Гюзель?

— Она в каюте.

— Хорошо. Все вы — мои пленники. Следуйте за мной к судье. Судно будут охранять мои люди.

Дахабия пристала к берегу, и ее команда вместе с пассажирами была вся выведена на сушу. Зеница, уже полностью закутанная в покрывало, поднялась в заранее приготовленные носилки. Она должна была последовать за нашей процессией, которая с каждым пройденным шагом становилась все многолюднее, потому что и стар и млад, большие и маленькие присоединялись к ней. Хамсад эль-Джербая, бывший цирюльник, шел за мной и храбро насвистывал прусский марш «Я должен, я должен из города уйти!».