Оценивающе посмотрев друг на друга, мы пожали руки. Патриарх был небольшого роста, грудь колесом, с морщинистым, загорелым лицом и с копной седых волос, которые когда‑то, возможно, имели рыжеватый цвет. Мне показалось, что на вид ему лет пятьдесят и, судя по рукопожатию, он был из тех, кто в свое время немало работал руками. Он говорил с мягким шотландским акцентом, который был совсем не похож на тот рокот, который Мадлен пыталась изобразить.

– Я видел, как ты дрался с Мондо Санчесом. Всю дурь из него вышиб. Прямо второй Билли Кун.

Я вспомнил Санчеса, бедолагу из второго «среднего веса», с которым я дрался лишь потому, что мой менеджер хотел, чтобы я заработал себе репутацию перед боями с мексиканцами.

– Спасибо, мистер Спрейг.

– Спасибо тебе за такой классный бой. Мондо тоже был парень ничего. Что с ним стало?

– Умер от передозировки героина.

– Господь, упокой его душу. Плохо, что он не умер на ринге, – его семья, возможно, не так бы убивалась. Раз уж мы заговорили про семьи – познакомься с остальными.

Первой как по команде встала Марта Спрейг. Это была невысокая пухленькая блондинка, очень похожая на отца, с бледно‑голубыми глазами – словно их специально где‑то отбеливали; шея была покрыта прыщами и расчесами. Девочка‑подросток, которой никогда не суждено превратиться в девушку‑красавицу. Я пожал ее твердую ладонь, в глубине души ей сочувствуя. Словно прочитав мои мысли, она сверкнула глазами и поспешила отдернуть свою руку.

Рамона Спрейг была единственным членом семьи, чье сходство с Мадлен было очевидным; если бы не она, я подумал бы, что у этой оторвы приемные родители. Она представляла из себя Мадлен в старости, хотя ей было всего около пятидесяти.

У нее были такие же блестящие темные волосы и бледная кожа, но особой красотой она не отличалась. Она располнела. На лице были морщины, а неровно нанесенные румяна и помада делали ее лицо асимметричным. Когда я здоровался с ней, она как‑то нечетко произнесла: «Мадлен говорила о вас много хорошего». Запаха алкоголя в ее дыхании не было, и я заподозрил, что она под легким кайфом.

Мадлен вздохнула:

– Папа, может быть, приступим к ужину? Мы с Баки хотим успеть на шоу в девять тридцать.

Эммет Спрейг похлопал меня по спине.

– Я всегда слушаю свою старшую. Баки, не расскажешь какие‑нибудь истории про боксеров и полицейских?

– В перерывах между закусками, – сказал я.

Спрейг снова похлопал меня по спине, на этот раз сильнее.

– Могу сказать, что ты не теряешь юмора на ринге. Второй Фред Аллен[1]. Ладно, семья, пошли. Ужин на столе.

Мы проследовали в большую столовую со стенами, обшитыми деревянными панелями. Стоявший посередине маленький столик был накрыт на пять персон. От тележки с блюдами возле двери шел запах солонины с капустой. Старина Спрейг сказал:

– Простая пища дает людям здоровье, изысканная – болезни. Приступай, парень. Наша горничная по воскресным вечерам уходит на собрания поклонников вуду, поэтому кроме нас – пятерых белых – больше никого нет.

Я взял тарелку и наложил еды. Марта Спрейг разлила вино и, положив себе всего по чуть‑чуть, села за стол и пригласила меня сесть рядом. Когда я сел, Марта громко объявила:

– Я хотела бы сесть напротив мистера Блайкерта. Хочу его нарисовать.

Эммет поймал мой взгляд и подмигнул.

– Баки, тебя ждет ужасная карикатура. Карандаш Марты никогда не врет. Ей всего девятнадцать, но она уже высокооплачиваемый художник, работающий в рекламе. Мэдди – это моя красавица, а Марта – мой признанный гений.

Марта поморщилась. Поставив свою тарелку прямо напротив меня и положив на салфетку карандаш и небольшой блокнот для набросков, она села.