|
В самом разгаре были допросы возможных свидетелей, проживающих на территории района, где произошло убийство, – для этого было выделено 190 человек. Единственным лучиком света был допрос, проведенный мной 17 января, в результате которого нам стало известно о Линде Мартин / Лорне Мар‑тилковой: ее видели в нескольких барах района Эн‑сино, и туда заслали несколько команд для ее поимки. Закончив печатать, я был уверен, что убийца Элизабет Шорт так и не будет найден, и поэтому поставил на такой исход дела – двадцатку на «Не будет раскрыто: 2 к 1» в тотализаторе, организованном на участке.
* * *
Я позвонил в дверь особняка Спрейгов ровно в 20:00. На мне был лучший наряд: синий блейзер, белая рубашка и зеленые фланелевые брюки. Чтобы добраться сюда, я разоделся как дурак, прекрасно зная, что, как только мы приедем ко мне домой, эта одежда мне уже не понадобится. Десять часов у телефона все‑таки сказались на моем самочувствии, и, даже несмотря на душ, который я принял на участке, я был не совсем в своей тарелке, в левом ухе до сих пор не улегся гул от телефонных звонков. Дверь открыла Мадлен – совершенно сногсшибательная, в юбке и облегающем кашемировом свитере. Оглядев меня, она взяла меня за руку и сказала: – Послушай, мне не хотелось об этом говорить, но папа узнал, что ты придешь. И он настоял, чтобы ты остался у нас поужинать. Я сказала ему, что мы познакомились на выставке картин в книжном магазине Стэнли Роуза, поэтому, если всплывет мое «алиби», постарайся не подкачать. Ладно? – Ладно. Я позволил Мадлен взять меня под руку и провести в дом. Фойе было настолько же испанским, насколько фасад дома – тюдоровским: гобелены и кованые скрещенные мечи на побеленных стенах, толстые персидские ковры на отполированном деревянном полу. Фойе переходило в огромную гостиную, в которой царила атмосфера мужского клуба – зеленые кожаные кресла и небольшие диванчики, расположенные вокруг низеньких столиков; большой камин из камня; маленькие разноцветные коврики с восточным орнаментом, размещенные на полу таким образом, чтобы между ними были видны небольшие полоски дубового пола. На стенах, обшитых вишневыми панелями, висели помещенные в рамки портреты членов семьи и их предков. Возле камина я заметил чучело спаниеля с пожелтевшей газетой в зубах. Мадлен сказала: – Это Балто. А газета – «Лос‑Анджелес Таймс» за 1 августа 1926 года. Это день, когда папа узнал о том, что заработал свой первый миллион. Балто тогда был нашим любимцем. В тот день папин бухгалтер пришел к нам и сообщил: «Эммет, ты стал миллионером!» Папа чистил свои пистолеты в тот момент, а тут забегает Балто с газетой, и папа, решив увековечить это событие, пристрелил пса. Если внимательно присмотреться, на груди собаки можно увидеть отверстие от пули. А теперь приготовься, милый. Вот она, наша семья. С разинутым от удивления ртом я позволил Мадлен завести меня в небольшую комнату. На стенах висели фотографии в рамках; все пространство пола занимали мягкие кресла одинаковой расцветки, на которых сидели трое остальных членов семейства Спрейг. Увидев меня, они подняли головы, но никто не встал. Стараясь не показывать свои зубы, я улыбнулся и сказал: – Здравствуйте. Пока Мадлен представляла меня, я во все глаза таращился на этот застывший скульптурный ансамбль. – Баки Блайкерт, позволь представить мою семью. Моя мама, Рамона Каткарт Спрейг. Мой папа, Эммет Спрейг. Моя сестра, Марта МакКонвилл Спрейг. Ансамбль оживился, головы закивали, на лицах появились улыбки. Затем просиявший Эммет Спрейг поднялся на ноги и протянул мне руку. Я сказал: – Мое почтение, мистер Спрейг. Оценивающе посмотрев друг на друга, мы пожали руки. Патриарх был небольшого роста, грудь колесом, с морщинистым, загорелым лицом и с копной седых волос, которые когда‑то, возможно, имели рыжеватый цвет. |
