Длинный дубовый стол, накрытый голубой парадной скатертью, можно, сказать, ломился от яств, вернее – от посуды. Огромные блюда, стоявшие посередине стола, напротив мест гостей и хозяина, предназначались для еды, остальные две трети – для пущей важности. Сам хозяин, в серо-голубом камзоле с блестками, кои были модными лет эдак пятьдесят назад, важно прохаживался по зале и зорко следил за тем, что бы кто-нибудь из вечно голодных слуг что-нибудь невзначай не сожрал. А что, с них станется! Хозяйским-то добром поживиться – чай много найдётся охотников!

– Едут! – радостно доложил вбежавший в залу привратник. Старый сеньор приосанился, а Розарио принял вид лица, отдалённо напоминающего интеллигенцию, даже очки на нос нацепил.

Вошедшие гости степенно поздоровались с хозяином и его мажордомом (так был представлен Розарио) и неспешно расселись. Розарио щёлкнул пальцами…

Появившиеся лакеи под громкую музыку, льющуюся из старого патефона, торжественно разложили по тарелкам традиционных жареных змей со сметанной подливой. Сеньору Луэрдано, хозяину и Розарио – пожирнее, молодым клеркам – почти одни кости. Подливки: первым – с горкой, последним – чуть помазали тарелки гусиным пёрышком.

– Я слыхал, дорогой мой Антонио, будто всех рабов скоро будут освобождать? – начал беседу сеньор Гвиандо, с места в карьер задав давно волновавший его вопрос.

Луэрдано важно кивнул, и старый скряга зашёлся в гневной обличительной речи, направленной против «гнусных и подлых нападений на чужую собственность». Хитрый Розарио, хорошо знавший о том, что почти все рабы Гвиандо с голодухи подалися в бега, усмехнулся, запил змеиное рёбрышко добрым глотком вина и небрежно бросил пару фраз на тему того, что в последнее время рабы попадаются какие-то особенно прожорливые.

– Верно, совершенно верно, господин Розарио, – одобрительно закивал Гвиандо, – Так жрут, сволочи, что и не прокормить! Вот, хоть мой шофёр… С виду и не скажешь, что много ест, а на самом деле! У-у-у!

Сеньор Гвиандо расстроено махнул рукой. Стоявший позади лакей ошибочно воспринял этот знак, как призыв к смене блюд и ловко положил каждому по поварёшке чечевичной каши – дешёвой пищи портовых грузчиков и нищих, являвшейся любимым блюдом хозяина. Не привыкшие к подобной пище чиновники с ужасом смотрели, как сноровисто заработал ложкой хозяин.

Посмотрев на него, Розарио отставил свою тарелку в сторону и, элегантно вытерев рот салфеткой, продолжил застольную тему.

– Я думаю, держать этих бездельников-рабов не особенно радостное дело, – значительно произнёс он, стараясь произвести выгодное впечатление на важного гостя, – Вот, к примеру, наш дорогой сеньор Гвиандо, – Розарио чуть поклонился в сторону жующего хозяина, – Он ведь своим рабам, можно сказать, родной отец… – при этих словах Гвиандо аж порозовел от удовольствия, – всегда-то они у него в радости, сытости и холе. И никто не задумывался, каких огромных затрат стоит подобный гуманизм.

– Да, да, – закивал головой Гвиандо, – Дорого стоит! Очень ммм… дорого!

– И что, скажите на милость, теряет наш щедрый хозяин в случае отмены рабства? – задал риторический вопрос Розарио и сам же ответил: – Ничего не теряет, кроме своих расходов! Поэтому предлагаю поднять бокал этого прекрасного вина из подвалов сеньора Гвиандо за скорейшее освобождение несчастных рабов! Да, да, несчастных – не все же хозяева так добры и человеколюбивы, как наш сеньор Гвиандо!

С видимым удовольствием гости поддержали тост, а старый скряга Гвиандо, сбитый с панталыку хитрыми речами Розарио, принялся в подсчитывать в уме, во сколько обходится ему содержание хотя бы одного раба.