– Ничего себе! – пробормотал О’Брайен. – Вот это и называется «не раскрывать свои карты».

Маршал пихнул лежащие перед Дикином деньги в сторону Гарритти, однако тот даже не подумал взять их и гневно процедил:

– Одного лишь денежного возмещения недостаточно.

– Знаю, что недостаточно, – невозмутимо ответил Пирс. – Мог бы и догадаться из того, что я сказал. Но тебе, Гарритти, известна моя позиция. Шулерство на федеральное преступление никак не тянет, так что вмешаться я не могу. Но вот если у меня на глазах вершится насилие, тут уж, как местный хранитель порядка, я обязан его пресечь. Дай-ка мне свою пушку.

– Да пожалуйста. – Зловещее удовлетворение в голосе Гарритти не укрылось от присутствующих в баре.

Рыжебородый протянул громадный револьвер маршалу, зыркнул на Дикина и ткнул большим пальцем в сторону входной двери. Однако шулер не сдвинулся с места. Гарритти обошел вокруг стола и повторил жест. Дикин едва уловимо, но явно отрицательно качнул головой. Тыльной стороной ладони Гарритти влепил ему пощечину и выкрикнул:

– Наружу!

– Я же объяснил, что не признаю насилия, – сказал Дикин.

Без всякого предупреждения Гарритти нанес ему яростный удар. Дикин отшатнулся, запнулся о стул и как подкошенный рухнул на пол, потеряв при этом шляпу. Да так и остался лежать, лишь приподнявшись на локте, но совершенно не предпринимая попыток встать. Из уголка его рта сочилась кровь. Все до одного постоянные клиенты бара в беспрецедентном, надо полагать, усилии дружно поднялись на ноги и устремились вперед, чтобы поближе понаблюдать за разворачивающимся действом. Выражение неверия, отразившееся поначалу на их физиономиях, постепенно сменилось полнейшим презрением. Ярко-красная нить насилия являлась неотъемлемой и безоговорочной составляющей жизненного уклада на фронтире: неотомщенное насилие, смиренное принятие оскорбления или телесного повреждения без какой бы то ни было попытки физического возмездия воплощали собой высшую степень деградации, полное падение мужского достоинства.

Гарритти уставился на неподвижного Дикина в разочарованном недоверии и в гневе, который неумолимо возрастал и стремительно захлестывал его и без того жалкие остатки самоконтроля. Пирс, уже выдвинувшийся вперед в целях обуздания следующего действия Гарритти, несомненно грозящего выплеснуться в жестокое избиение, вид имел непривычно растерянный, но затем выражение замешательства на его лице сменилось мгновенной догадкой. Стоило Гарритти шагнуть к лежащему Дикину и занести правую ногу с явно убийственным намерением, маршал практически машинально тоже сделал шаг вперед и отнюдь не мягко ткнул правым локтем в диафрагму рыжебородого. Тот крякнул от боли так, словно тужился при рвоте, а затем сложился пополам, прижав руки к солнечному сплетению и хватая ртом воздух.

– Гарритти, я же предупреждал тебя, – сказал Пирс. – Никакого насилия в присутствии федерального маршала. Еще раз дернешься – и останешься у меня гостить на ночь. Впрочем, теперь это не важно. Боюсь, ничего поделать ты больше не сможешь.

Рыжебородый предпринял попытку принять вертикальное положение, и данное упражнение однозначно не доставило ему удовольствия. Когда же он наконец заговорил, голос у него был как у лягушки-быка с ларингитом:

– Какого черта ты несешь?! Что значит – ничего не смогу поделать?

– Отныне это федеральное дело.

Пирс извлек из конверта объявления о розыске, торопливо перебрал бумажки и отобрал одну, спрятав остальные в конверт. Потом мельком взглянул на портрет на листовке и так же бегло осмотрел Дикина, после чего повернулся и поманил полковника Клермонта, который тут же присоединился к маршалу и О’Брайену.