Я устремился на них, подняв нож над правым плечом, словно дубинку, и они оба невольно отступили на пару шагов. Возможно, их смутило мое отчаянное безрассудство, а может, все дело в том благоговейном ужасе, который испытывают восточные люди перед проявлениями безумия. Мой нож просвистел в воздухе, и послышался звон стекла разбитой лампочки. В ту же секунду я выключил фонарь, и в пещере стало темно как в могиле, которой она, собственно, и являлась.

Нужно было быстро что-то предпринять, пока они не догадались о моем двойном преимуществе перед ними: фонарике и стопроцентной возможности попасть в цель, даже если я буду бить без разбора, в то время как они с вероятностью в пятьдесят процентов могут попасть друг в друга. Я содрал с фонарика пластырь, скинул сандалии и сделал три быстрых шага в сторону выхода, не боясь вызвать лишний шум в тихой пещере, а затем остановился и бросил сандалии так, чтобы они негромко стукнулись о деревянную дверь.

Если бы китайцы потратили хотя бы десять секунд на то, чтобы оценить свое положение, и обдумали возможные варианты действий, скорее всего, они не бросились бы сломя голову к источнику этого внезапного стука. Но они потратили на обдумывание не больше пяти секунд и пришли к неизбежному выводу, что я пытаюсь сбежать. Я услышал быстрый топот босых ног, непродолжительный шум борьбы и отчаянный крик боли, заглушивший звон упавшего на пол металлического предмета.

Четыре проворных бесшумных шага в носках, быстрое движение большого пальца левой руки – и я пригвоздил их ослепительным белым светом фонарика. Передо мной возникла живая картина, хотя из-за неестественной неподвижности их тел они скорее напоминали высеченную из мрамора скульптурную композицию. Китайцы стояли лицом друг к другу, их грудные клетки почти соприкасались. Тот, что справа, держал своего товарища за рубашку левой рукой, а правую прижимал к его телу чуть ниже талии. Мужчина слева застыл, отвернувшись от меня и сильно изогнувшись, как лук с натянутой до предела тетивой. Обеими руками он вцепился в правую руку своего приятеля: напряженные жилы придавали его рукам сходство с бледными лапами чудовища, а побелевшие костяшки блестели, как отполированная слоновая кость. Я заметил окровавленное лезвие ножа, торчащее на два дюйма из его поясницы.

Секунды две или три, хотя по ощущениям прошло гораздо больше времени, мужчина справа с недоумением смотрел в глаза умирающему, но внезапно осознал свою роковую ошибку, понял, что смерть смотрит ему прямо в лицо, и вырвался из того оцепенения, в которое вогнал его ужас. Он попытался вытащить нож, но в последних судорогах агонии его приятель мертвой хваткой вцепился в руку, сжимавшую оружие. Затем он в отчаянии обернулся ко мне, выставив вперед левую руку, не то пытаясь ударить, не то стараясь защититься от луча, которым я светил прямо в его прищуренные глаза. В эту минуту он оказался совершенно беззащитным. Я не мог терять время. Лезвие моего ножа было всего двенадцать дюймов длиной, но я со всего маха вогнал его китайцу в грудь по самую рукоятку. Он один раз кашлянул, сдавленно захрипел и растянул губы в жутковатой улыбке, обнажая крепко сжатые зубы. Лезвие моего ножа треснуло, и в руке у меня осталась только рукоятка со стальным обломком в дюйм длиной. В эту секунду оба китайца, по-прежнему державшиеся друг за друга, стали заваливаться в правую от меня сторону, пока не рухнули на известковый пол пещеры.

Я осветил фонариком их лица, но эта предосторожность оказалась излишней: было понятно, что они больше не доставят мне неприятностей.