— Кто тебя прислал сюда? Капитан-переводчик?

— И-нет.

— Исимура?

— И-нет.

— Сама пришла, что ли? — ехидно ухмыльнулся Семенов, отпивая из чашечки унизительно слабую, но божественно священную японскую водку.

— И-нет.

— Паршивка узкоглазая, в соболях-алмазах, — добродушно покачал головой генерал. Ему на минутку почуд илось, что это он вернулся к себе домой (Семенов давным-давно жил один) и дома его встречает эта девчушка. Он устало садится на тахту, японка присаживается у его ног и подносит чашечку саке. Что еще нужно от жизни человеку, которому перевалило за пятьдесят? Какие армии, какие войны, какие походы? Все, что мило ему в этом мире, — так это хрупкое, облаченное в полупрозрачный халатик создание с белозубой улыбкой и лукавыми глазенками-сливами.

«Но чтобы получить все это, нужно было сначала стать главнокомандующим вооруженными силами Дальнего Востока, — напомнил себе генерал. Лукавить позволительно гейше, но не тебе. Впрочем, похоже, что в последнее время япошки и на тебя смотрят как на… гейшу», — презрительно прищурился атаман.

— Как зовут, в соболях-алмазах?

— И-нет, соболях-алмазах.

— Зовут как, спрашиваю. Имя, имя, — проговорил он по-японски.

— Сото.

— Сото? Впервые слышу такое имя.

— И-впервые? И-да? — Сото пригубила саке, поставила чашку на столик, поднялась и обхватила руками голову Семенова.

Лицо старого вояки оказалось на уровне ее груди. Он уткнулся в одну из созревших лун, словно ребенок — в грудь матери.

Сото это не смутило. Она положила руку ему на шею, и Семенов ощутил, что девушка настойчиво пригибает ее, в то же время другой рукой приподнимая подол халатика. Опьяненный дурманящим запахом французских духов и ангельской плоти, генерал обхватил руками ее округлые бедра и, приближая к себе, почти оторвал Сото от пола. Но именно в минуту плотского экстаза главнокомандующего в дверь негромко постучали.

«Японцы?! Эта сцена подстроена? — насторожился Семенов, отстраняя девушку. — Скомпрометировать — и?.. Застать в номере, поднять шум, скомпрометировать и?.. В соболях-алмазах!»

Открывая дверь, Сото прикрылась ею и осторожно выглянула.

— Прошу прощения, господин командующий, — возник на пороге его водитель Фротов. — Разговор на полсамокрутки.

— Какой еще разговор, в соболях-алмазах?! — набычился Семенов.

Но Фротов уже вошел. Не ожидая разрешения генерала и не обращая внимания на Сото. Приблизившись к столику, взял чашку девушки, осушил ее и, по-гусарски крякнув, принялся за бутерброд.

— Я понимаю, что вам нужно играть роль пролетария-водителя, поручик, — вполголоса возмутился Семенов, провожая взглядом удаляющуюся в соседнюю комнату Сото. — Но вы слишком вошли в роль, в соболях-алмазах.

— Прошу прощения, господин командующий, — крякнул поручик. — Проголодамшись до собачьего воя. А в роль вошел — это точно. Водители-японцы за своего принимают.

— Конкретнее.

Фротов оглянулся на комнатку, в которой скрылась Сото. Оттуда не доносилось ни шороха, ни звука.

— Удалось выяснить, что за фраер этот переводчик.

Фротов взял кувшинчик с саке и вновь наполнил чашечку.

— С вашего позволения, господин командующий.

— Конкретнее, — уже почти прорычал Семенов, сдерживая страстное желание выставить наглеца-поручика, за дверь, предварительно разжаловав до рядового.