Барнабас пошел глянуть на древесину и потер щеку костяшками пальцев. Арра, Джон-Джо, сам понимаешь, никакую блядскую крышу этим не покроешь.

Она смотрела, как дни тянутся при всякой погоде, под никаким серым небом, во всплесках солнечного света, под дождем, нежно лившим на бескровельный хлев. Барнабас уезжал на велосипеде и возвращался каждый день с пустыми руками, разве что прихватывал где-нибудь несколько досок. Она видела, как он все больше раздражается, временами возвращается к тем же удручающим повадкам, когда огрызался даже на стены, будто тени над ним насмехались. Она занималась хозяйством, присматривала за пчелами и слышала в их гуле легкое возбуждение. Не могла понять, что им не так. По вечерам ненадолго садилась за пианино. Приникала к музыке. Ноты на листе ложились пред нею безупречной абстракцией, и она погружалась в них, пытаясь сделать их осязаемыми. Музыка возникала обрывками красоты, спотыкалась и спешила дальше, и вновь рассыпалась, словно окостенелостью ее пальцев музыку из ее идеала никак было не выпростать. Она бросала и ощупывала изъязвленную ткань между пальцами, смотрела на фотографии, расставленные на пианино. Видела мать с отцом, только что поженившихся, мать с прямой спиной на стуле, руки неловко сложены перед собою. Отец чисто выбрит, каким она его никогда не знала. Мальчишеское лицо с торчащими ушами и мелкими неуверенными глазами. Другая фотография отца, сделанная много лет спустя, и те же глаза теперь углублены пониманием. Газета у него на коленях, белая трубка во рту под черным полумесяцем усов. В каждом снимке видела она, как родители смотрят в бездну грядущего, для них непостижимого, и устремляла свой взгляд им навстречу через мост постижения всего того, что сталось. Их тяготы, боль и маленькие успехи. Желтуха, от которой отец пожелтел, обернулась для него медленной смертью от рака. Как его уход оставил мать бедной и сломленной – мужчина, угасший до изможденных костей в спальне, усохшее олицетворение упадка семьи. И тогда она подумала о хлеве, о том, как он стоит, и до чего величествен, но как в определенном смысле из-за его бескровельности он уже казался развалиной, словно постройка эта была равносильна краху еще до своего завершения. Будто смотреть на нее можно из какого-то странного грядущего и видеть в нем их собственный крах. Как раз в тот миг она собралась с решимостью, встала из-за пианино, двинулась в прихожую и надела пальто. Отправилась навестить Питера Макдейда.

Он покинул пустоши, имея в руках двух бежево-бурых кроликов, шеи у них вывернуты так, словно оба млекопитающих обернулись посмотреть, что принесло им их смертный миг. День качнулся к маятниковой точке сумерек, Барнабас шагал, а задние лапы кроликов чиркали по траве. Пустоши начали сливаться с более яркими оттенками плодородных полей, и он приблизился к большим воротам, перекинул кроликов за шелушившиеся железные перекладины и перебрался через них сам, зашагал вверх по склону. Близ вершины увидел он, что земля выполаживается, и осознал, что вышел на пастбище, по безмолвно глядевшим очеркам дальних деревьев, остановившим его как вкопанного. Между них не пойду. Вернулся, перекинул зайцев через ворота и тело свое перевалил, двинул большим кругом. Никакая эта земля не его, и на ум ему пришли неосмысленные коровьи взгляды, и он задумался о Мэттью Пиплзе, как налегал тот на лопату, ширококостный подвижный вес чистой силы. Вразвалочку по двору, с Циклопом по пятам. Музыка его смеха после анекдота, взлет ее. Думал он о том человеке и о псе, как стояли они во дворе, и ему не верилось по-настоящему, что и тот и другой мертвы.